| | vivaspb.com | finntalk.com
  1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Печать

ЛЕТОПИСЬ ВОЙНЫ

_-____-____-____-_____1ХРАБРЫЙ ПОЭТ И ВОИН

   Концлагерь Дахау... Большая   группа  истерзанных  людей   вы­строена вдоль широкого рва. Их ждет расстрел. Вдруг сильный  голос запел уверенно:

Вставай, проклятьем заклейменный. Весь мир голодных и рабов!..

   Строй всколыхнулся, подняв головы. Пели теперь все 92 узника. В песне тонули окрики разъяренных фашистов. Палачи открыли огонь .

Произошло это 4 сентября 1944 года. Среди убитых был и та­тарский поэт Хайрутдин Музай...

   Узник Дахау доктор Франц Блаха, заложник из Чехословакии, подробно рассказал об этой расправе над советскими военноплен­ными, свидетелем которой был он, па процессе в Нюрнберге 11 ян­варя 1946 года.

За что же так зверски расстреляли фашисты советских людей?

_-____-____-____-_____2   Тщательные поиски напели на след таимой организации «БСВ» (Братское сотрудничество военнопленных). Особо важное значение имеет найденное в Мюнхенском архиве секретное донесение началь­ника местного гестапо начальнику главного управления имперской безопасности Кальтенбруннеру. Документ называется «Разоблачение «БСВ» и  свидетельствует об антифашистской деятельности советских военнопленных - о подготовке в Мюнхене вооруженного восстания, распространение   листовок,   в   которых   развенчивалась   личность Гитлера. В бумагах расследования   гестапо   указаны   руководители тайного организации. Вот они: полковник М. Тарасов, подполковник М. Хайрутдинов, подполковник Д. Шелест, майор К. Озолин, капитан М.Зингер,  подполковник  И.  Баранов,  подполковник М.  Шихерт   и  другие.

   Музагит Хайрутдииович Хайрутдинов (Хайрутдин Музай) ро­дился 26 марта J90I года в деревне Турекмеп Туймазинского района Башкирской АССР.

   Его старшая сестра Хаджуафа-апа рассказывает, что начал он писать стихи еще в школе. Первые юношеские сочинения поэта бережно хранятся у нее до сих пор.

   Восемнадцатилетним юношей Музай был призван в ряды Крас­ной Армии, учился на курсах подготовки младших командиров. Тогда же имя его стало появляться на страницах газет и журна­лов. Юноша пробует силы в различных жанрах - пишет очерки, рассказы, пьесы.

   1932 год - год рождения первой книги стихов Музая, которая называлась «Люди с ружьями». Голос поэта бодр, полон веры в будущее («Письмо сестре»):

Впереди - бой!
Впереди - решительная схватка!
Смерть нашему классу не страшна!
К чему же слезы 9ти, сестра моя?
Твой брат не для того
родился, чтобы умереть!
А народу, если потребуется,
Не задумываясь, отдам я все.
(Подстрочный перевод)

   Поэт служит в Средней Азии на границе. Многие стихи его той поры посвящены доблести пограничников. Молодой командир уверен, что в будущем человечества не будет места войнам. Но для этого нужно много учиться, постигать военное искусство, быть гото­вым в любую минуту «разить острой стрелой сердце врага».

   Некоторые стихи Музая тогда же были положены композито­рами на музыку. Особенно понравился красноармейцам его «Марш  стрелков».

   В литературном наследии поэта есть, и лирические стихи Из­вестность получили такие на них, как «Девушка с гор», «Голубое платье», «Жизнь песни», «Ты полощешь белье».

Поэт стремится рассказать о любви свежо, по-своему.

   В 1938 году Хайрутдин Музай участвует в боях против япон­ских самураев у озера Хасан. О тех суровых днях сохранились дневниковые записи поэта и его стихи.

   С первых же дней Великой Отечественной войны Музай на передовых ее позициях, он командует полком. В промежутке между боями пишет свою «Летопись войны», а также стихи, очерки, рас­сказы, которые печатает в газетах и журналах.

   Горячая сыновняя любовь к родине и ненависть к гитлеровским извергам - вот что стало отныне содержанием его творчества. Стяхя его крепнут и мужают. Они в одном строю со стихами Мусы Джалиля, Фатыха Карима, Аделя Кутуя, Нура Баяна. В стихотво­рении «Кровь за кровь» есть, например, такие строки;

Пусть ты вешаешь, стреляешь
и  все предаешь огню,
Пусть  бахвалишься силой  своей, Но знаю, негде взять тебе силы
Покорить  страну мою и мой народ! Ждет тебя месть городов,
превращенных  в руины,
Месть  деревень, сожженных тобой! За позор девушек,
За  повешенных вдов
Оплатишь  ты нам кровью.
(Подстрочный  перевод)

Вот Музай-воин склонился   над холмиком   на высоком   берегу Днепра, у города Канева. Он клянется до последней капли крови защищать  от   врага   землю,   которую   так   любил   Тарас   Шевченко. Стихи Муза* «У иогтды поэта» завершаются такими словами:

Слезы пои пролились в твою землю,

Родина! Это - клятва моя. Весь я твой!

(Подстрочный перевод)

   В декабре 1941 года из фронтовой землянки, из пекла войны М. Хайрутдинов пишет свое «Открытое письмо немецкому народу от командира и поэта Музая». Стихи политически остры, велика их историческая значимость. Народ, слепо идущий за Гитлером, превра­тил мир в кровавую бойню. Фашистские преступники чинят на совет­ской земле страшные расправы... Но Музай верит в народ Германии, который в будущем сумеет искупить свою вину. Поэт призывает немцев прозреть и обратить оружие против истинных своих вра­гов - против фашистов, убеждает их «снова разжечь огонь на ули­цах Берлина, как это было в 1919 году».

   В годы Великой Отечественной войны X. Музай командовал 789-м полком, которому за героические дела было присвоено звание гвардейского. В трудные минуты командир полка принимает смелые и верные решения: уверенно ведет свой полк в бой, наносит про­тивнику внезапный удар и выводит своих бойцов из окружения. В одном из боев подполковник Музай был контужен, однако свой полк не покинул, остался в строю. Пламенный патриот, преданный сын партии - таков был поэт и воин Хайрутдин Музай.

  Нелегкие будни воины закалили волю мужественного коман­дира. Растет и его мастерство как поэта писателя. Где иное для него - борьба за освобождение Редины Вот как говорят он об этом в стихотворении «Клятва»:

Клятву я  в сердце своем храню.
Клятвой  этой  Родину я  защищал!
Выше  цели, чем свобода Родины,
Я  в жизни  своей не нашел.
(Подстрочный  перевод)

   Многое из того, что пришлось увидеть и пережить X. Музаю в Отечественную войну, мы узнали от пего самого и от оставшихся в живых боевых товарищей. Сохранились фронтовые дневники поэта, которые передала нам его жена Марьям-ханум. А к ней они попали следующим образом.

   Летом 1942 года гитлеровцы перешли в наступление на Юго-Восточном фронте. Танковая армия Клейста отрезала путь Красной Армии, наступавшей в районе Харькова. Сосредоточив здесь боль­шие силы, враг на некоторых участках начал быстро продвигаться вперед. 789-й полк X. Музая оказался в кольце. Тогда командир полка принял решение на всякий случай отправить свои рукописи в тыл с бойцом Кожевниковым, который и доставил их Марьям-ханум.

   Мы долго искали Кожевникова, однако напасть на его след не удалось. Зато нашли бывшего начальника финансовой части полка товарища Дуня, который дал нам о Музае довольно много материа­лов. Он же сообщил, что Кожевников не смог вернуться в полк, так как дивизия вскоре оказалась в окружении. На письмо наше отозвался также бывший комбат полка Л. Е. Поляков. Вот как пишет он о своем командире: <Он был настоящий герой! Я ценю его незаурядный полководческий талант. Он многому научил всех нас, и не случайно я стал Героем Советского Союза, в этом его нема-лпя заслуга».

   Всю «Летопись войны» пронизывает одна мысль — уверенность в близкой победе. «В том, что мы пройдем сквозь огонь, пробьем сердце врага штыком, нет сомнений, - пишет Музай - Мы бес­смертны!»

   Невозможно читать фронтовые записки Музая без волнения. Поражает не столько добросовестный труд боевого командира, кото­рый день за днем описывает фронтовые события, живописует кар­тины войны, оценивает настоящее, прошедшее и будущее, сколько его мужество и спокойная уверенность в победе. На всем протя­жении дневника - ни слова сомнения и слабости.

   Подобно М. Джалилю, Музай показывает подлинное лицо фа­шизма, с презрением и ненавистью пишет о его зверствах.

   Личная храбрость, умение быстро ориентироваться в боевой об­становке, человечность, веселый и общительный нрав снискали Музаю любовь и уважение бойцов.

   789-й гвардейский полк во главе с подполковником Музагитом Хайрутдиновым больше месяца сражается в окружении. Снаряды кончились, продовольствия не было, но бойцы держались до послед­него.

   На рассвете гитлеровцы предприняли комбинированную атаку. Под прикрытием танков немецкие автоматчики вплотную подошли к нашим окопам. Завязалась рукопашная схватка.

- Бей врага! - командует подполковник М. Хайрутдинов. Ря­дом разрывается вражеский снаряд - и командир падает, схватив­шись руками за грудь...

  Один лагерь сменяется другим. И вот Мюнхен, лагерь на Шваи-зеештрассе для советских военнопленных. Здесь X. Музай стал одним из руководителей антифашистского подполья «БСВ». Рядо­вым подпольщикам он известен под кличкой Самсон (о чем свиде­тельствует упомянутое донесение мюнхенского гестапо). В исключи­тельно трудных условиях группа «БСВ» вела пропаганду против фашизма среди советских граждан, насильно угнанных в Германию, среди немецких рабочих. Комитет «БСВ» составляет и распростра­няет прокламации и листовки, в которых призывает организовать саботаж на предприятиях военной промышленности; разъясняет не­мецким рабочим правду о Советском Союзе; сообщает новости о событиях ня фронте; разоблачает предателя Власова и его сообщни­ков; вместе с немецкими антифашистами готовит вооруженное вос­стание. В марте 1943 года комитет «БСВ» принял, например, такое воззвание, найденное в бумагах гестапо:

   «Товарищи! Братья и сестры военнопленные! Приближается наше освобождение от фашистского рабства. Кровавый Гитлер, видя свою обреченность, напрягает все силы, чтобы оттянуть свой конец. Жесто­ко используя военнопленных, фашисты пытаются увеличить необхо­димую фронту помощь в вооружении и снаряжении.

   Братья и сестры! Не забывайте долга патриотов своей любимой социалистической Родины! Подумайте о том, что каждая изготовленная деталь означает дополнительные жертвы отцов, матерей и детей. Причиняйте больше вреда врагу! Каждый сломанный станок, каж­дая испорченная деталь - это удар по врагу, это подрыв его хозяй­ственной и военной мощи».

Воззвание заканчивалось призывом:

   «Помогайте друг другу в совместной борьбе против фашизма. Больше сплоченности. Один за всех, все за одного. Выполняйте свой долг!»

   9 марта 1943 года подпольщики собрались в десятом бараке лагеря будто бы для того, чтобы отметить день рождения товарища Петрушеля. В этот день была принята программа тайной органи­зации.

   Важнейшими пунктами этой программы были следующие:

  • 1) организация и вооружение всех находящихся в Германии военнопленных и иностранных рабочих;
  • 2) насильственное свержение национал-социалистического пра­вительства;
  • 3) оказание помощи Красной Армии, а также английской и аме­риканской армиям, в случае вступления одной из них в Германию;
  • 4) осуществление всех видов саботажа на предприятиях военной промышленности;
  • 5) передача военной информации любого характера.

Текст программы  был  переведен на  другие языки.

   После разгрома гитлеровцев под Сталинградом студенты Мюн­хена организовали антинацистскую демонстрацию. У арестованных демонстрантов нашли листовки «БСВ». Обстановка в Мюнхене была накалена. Вот-вот готово было вспыхнуть восстание.

Ищейки гестапо сбились с ног в поисках зачинщиков, но под­польщики были осторожны.

   18 мая 1943 года большую группу советских военнопленных задерживают в лагере, не допускают к работам. Лагерь усиленно охраняется. Пленных, «опасных для Германии», увозят в крытых машинах. Однако все усилия фашистов были напрасны. Подполь­щики молчали. Лишь в самом конце 1943 года после бесконечных пыток и дознаний гестапо напало на след «БСВ» Об этом было доложено рейхсфюреру Гиммлеру. Тот приказал « срочно потушить это опасное пламя». В городе начались чудовищные репрессии. Руководители и члены подполья были брошены в лагерь Дахау. Среди них Тарасов, Хайрутдинов, Шелест, Зингер и другие.

   Никакие мучения, издевательства не сломили советских людей. До конца верным Родине и народу остался и поэт – патриот Хайрутдин Музай.

Самат Шакир

Тетрадь первая

20.8.41

   С группой командиров предпринял рекогносценировку берегов Днепра. На той стороне реки – берег высокий, обрывистый, на этой – низкое, болотистое место. За рекой – в селах Григорьевка и Бучак – враги. Время от времени обрушивают на этот берег минометный огонь.

21.8

   Изредка перестреливаемся через реку с противником. Сегодня убило на дороге лейтенанта Переча и красноармейца, который выдавал бойцам белье. Погибнуть в бою, где рвутся тысячи снарядов, - одно дело, но до чего же обидно умереть от случайной мины!.. В боях Переч вел себя геройски. Я представил его к награде. А теперь вот его не стало. Жалко. Но что поделаешь, война!

22.8

   Комаровка – большое, вытянутое в длину село. Хотя враг все время обстреливает хутор Чаплин, расположенный в нижнем конце села, до сегодняшнего дня на улицы Комаровки не упала ни одна мина. Народ здесь живет по –прежнему: работает и отдыхает. Воскресные дни, совсем как в мирное время, похожи на праздники:на улицах полно молодежи, играет гармонь - песни, пляски, смех.

   Но так живут лишь по эту сторону Днепра. На том же берегу остались одни старики да женщины. Даже девочки-подростки бежали оттуда.

   Конечно, мои сорок лет не позволяют мне петь и плясать на улице. Но радостно видеть приветливые взгляды молодых. В то же время сердце наполняется горечью, ненавистью к врагу, посягнувшему на это юное счастье. Они, молодые, пока веселятся. Но кто знает, где притаилась смерть: достаточно одного сна­ряда, чтобы разметать весь этот хоровод. Юноши и де­вушки понимают это. Но молодость так сильна, что даже смерть отступает перед ней.

   Вызвал двух красноармейцев. Один из них киргиз Атанов, коренастый крепыш с широким рябоватым ли­цом. Я говорю ему: «Будешь пулеметчиком». «Есть пу­леметчиком!» — отвечает он и берет у меня ручной пу­лемет. Второй, Чурнусов, русский, лицом похожий на киргиза. «Будешь вторым номером у Атанова». Он от­вечает: «Есть вторым номером!» Они смотрят друг на друга и смеются.

23.8

Отправил Марьям два письма, одно в Славянск, другое в Пензу, где будет она, там и получит.

В кустарнике возле хутора Чайми состоялся суд над Нагорным. Дезертиру высшая мера наказания - рас­стрел...

Враг не дает нам ни минуты покоя.

24.8

   Последний раз мылись в бане в Славянске 28 июня. Сегодня снова посчастливилось. Конечно, не так часто, как хотелось бы, но мы-то и этому рады.

   Здесь, как и у нас на Ике, в Башкирии, ежевики види­мо-невидимо. Сегодня целый день лазили в кустах, ла­комились ягодами. Пальцы и губы стали синими-синими.

27.8

В батальонах идут занятия по боевой подготовке. Заполняем наградные листы на отличившихся бойцов. Во время затишья не приходится сидеть сложа руки.

28.8

Предстоит «охота».

   Противоположный берег Днепра крут и живописен. Если смотреть оттуда в нашу сторону, равнины, деревни, леса - глазом не охватишь. Вот она, вся как на ладо­ни, «милая Украина» Тараса Шевченко. Днепр раскинулся во всю ширь. На высокой стороне его между гор - села и леса, сбегающие к самой воде.

   На том берегу перед нами село Бучак. Одним своим концом оно упирается в лес, в то время как другой конец уходит за горизонт. Смотришь туда, и сама со­бой вспоминается сказка, рассказанная маленькому Шевченко его бабушкой! «...пройдешь еще день и при­дешь к месту, где можно ухватиться руками за край неба». В самом деле, иллюзия полнейшая. Улицы Бу-чака тянутся вдоль Днепра. В туманную погоЯу ка­жется, будто прибрежные дома и улицы покоятся пря­мо на воде. Посредине села из куп деревьев возвышается круглая крыша мельницы, днем и ночью машущей крыльями. Вот оттуда-то немцы, как видно, и бьют из минометов. Грохот порой 'стоит у нас такой, что не­сколько лошадей пало, как уверяют ветераны, от разры­ва сердца.

   Из хутора Чаплин враг вынудил бежать все живое, остался там лишь один обезумевший бык, непрестанное мычание которого разносится по всей округе. Уж не думает ли враг, что мы станем сносить молча его изде­вательства? Решили ответить огнем, уничтожить его минометные позиции за мельницей.

   Жители Комаровки полжизни проводят на воде: лодок и весел там сколько душе угодно. Готовимся. Ушаков проверяет лодки, его саперы конопатят их и смолят.

   Медведев разрабатывает план внезапного нападения на Бучак. Я провожу практические занятия с баталь­оном Шеверева. Изучаем дороги, ведущие в село, рас­положение улиц и переулков.

29.8

   Ночь. Батальон Шеверева у берега. Лодки готовы, Минометы врага изредка обстреливают пустое поле за нашей спиной. К этому полю они пристрелялись днем, а ночью им нас не видно. И только лишь одна мина разорвалась, не долетая до берега. Днепр зашумел...

   Но вот наконец первые лодки отошли от берега. В тусклом свете луны, бесшумно скользя, они все дальше и дальше исчезают из глаз. Лишь иногда слышатся глухие всплески. Последние лодки ушли во втором ча­су ночи 30 августу

Вдруг над селом загорелись ракеты, затарахтели пулеметы, начали рваться гранаты. «Охота» началась.

   Бой гремел до пяти утра и прекратился внезапно. Это означало, что с рассветом наши люди покинули Бучак.

Лодки плывут назад, слышны всплески воды.

31.8

   Возвращаются «охотники». Рассвет - не помеха. В первой лодке шесть раненых красноармейцев. Враг теперь не страшен. Уничтожив свои орудия, фашисты без портков драпанули из Бучака, пулеметные гнезда их разгромлены.

   Не досчитались 32 человек, среди них сам Шеверев. «После боя мы его не видели», - говорят вернувшиеся.

   В 12 часов дня в селе на том берегу снова послы­шались выстрелы. Пули порой летят и в нашу сторону. Доносится голос «максима». Значит, враг не дает на­шим сесть в лодки.

Послышалось «ура». Затем разорвалось несколько гранат.

   На середине Днепра показалась лодка. Вокруг нее то и дело рвались мины, лодку сильно качало; временами она исчезала за водяными столбами, поднятыми взры­вами, и снова появлялась, неистово качаясь на волнах.

   Вот она уже совсем рядом, но мины рвутся так близко, что оставаться в ней опасно. Два красноармей­ца, сидящие в лодке, прыгают в Днепр и скрываются подводой. Выныривают и снова скрываются. Вода им уже до пояса, один из них подбирается к берегу, под­держивая другого. Вот они ступили на берег. Это пуле­метчик Голнин и его второй номер Посухов. Оба ране­ны. Лодка тихонько качается на воде. Волна вынесла ее и ткнула носом в песок. Но снять с лодки пулемет пока нельзя, враг все еще пытается достать ее ми­нами.

На вражеском берегу осталось 30 человек.

Ночь. Лодки ушли на поиски этих тридцати.

Рассвет. Шеверев с красноармейцами на этом бе­регу.

- Гарнизон в Бучаке разгромлен. Враг, пытавший­ся разделить нас, отброшен. Мы потеряли 12 человек. Среди них лейтенант Ловчинов и один младший ко­мандир; раненых -6. Задание выполнено, товарищ ко­мандир! - рапортует Шеверев.

Я здороваюсь с ним и поправляю:

- Раненых не 6, а 8; двух пулеметчиков в лодке ранило.

«Охота» закончилась. За Днепром осталось 12 на­ших товарищей. На этом берегу, попав под минометный огонь, погиб переводчик Волынкин. Если добавить еще 8 раненых бойцов, наши потери составят 21 человек.

А враг... Враг потерял в Бучаке целый батальон. Несколько сот человек нашли свой конец на улицах Бучака, другие в панике разбежались.

И мы, и хутор Чаплин с ревущим быком, и Комаровка на несколько дней были избавлены от вражеского огня. Мы дали врагу понять, что не позволим ему делать, что захочет. Нам сейчас только это и нужно. Батальон Шеверева выполнил задание блестяще.

В бою, там спокойней глядишь смерти в глаза. Обидно умереть случайно. Так вышло с нашим Волынкиным. НеЙысокий, сероглазый, он был дисциплинированным, деловым командиром. Шальная мина врага настигла его на берегу, когда он с наблюдательного пункта сле­дил за действиями Шеверева. Я был в 10-11 метрах от него.

Смотришь на разорванное тело Волынкина - зло берет и досада. Но что тут поделать, хорошего сибирско­го парня уже нет в живых.

На берегу Днепра осталась одинокая могила... Про­щай, товарищ!

1.9

Мы опять у Каневского моста. Сюда привел нас по­лученный прошлой ночью боевой приказ. Наша зада­ча — не пропустить врага из Киева на эту сторону Днепра. Коротко и ясно.

По железной дороге шагаю к мосту. Направо и на­лево — позиции зениток, Когда-то зенитчики прогнали  отсюда вражеские самолеты, а затем были переброше­ны на другое место.

Вдоль дороги сломанные телеграфные столбы, пор­ванные провода путаются под ногами. Вокруг — сотни воронок. Они так глубоки, что если упасть в них не­чаянно, выбраться назад было бы трудно.

А вот и мост. Он взорван вчера нашими саперами. Один красноармеец остался под грудой кирпичей и бревен. Я велел извлечь его и похоронить с поче­стями.

Враг обрушил тысячи бомб и снарядов на этот мост, но все они до последнего дня вреда ему не при­чинили. Не смогли они поколебать и мужества охра­нявших его бойцов. А когда настал нужный момент, мост был взорван самими охранниками. По одному толь­ко виду места сражения нетрудно догадаться, сколько геройства проявили тут советские патриоты.

Сверкающие, чуть рябоватые, прозрачные воды ши­рокого Днепра. Канев на той стороне сгорел почти до тла. В городе людей осталось немного. В основном это солдаты.

За Каневом, ниже по течению Днепра, на высоком берегу могила великого поэта. Враги надругались над ней. Шевченко, преданный земле 80 лет назад, видно, чем-то сильно досадил фашистам. Напрасно старались: память о великом поэте народ навеки сбережет в своем сердце.

У дороги брошена искореженная полуторка. Эта ма­шина мне уже знакома, я видел ее утром 16 августа. Мчалась она тогда с разбитым кузовом, откинутым пра­вым бортом. Наверху лежало несколько окровавленных трупов. Между кабиной и бензобаком застряло тело женщины. Не правого окна кабины свешивалась голова убитого. Израненный, шофер с непокрытой головой гнал машину изо всех сил кидало из стороны в сторону. Сейчас в машине уже никого нет. Но при виде ее не могу удержаться от проклятий.

- Погоди же, - шепчу я, - придет день, ответишь нам и за этих людей!

Мы на подходах к Лепляво, сидим в землянках. Пе­редняя линия обороны протянулась вдоль берега Днеп­ра. Слева от железной дороги разрываются мины, доле­тают они сюда с высокого берега, откуда-то из-за могилы Шевченко. Но ранило всего лишь одного красноар­мейца.

Мне из наблюдательного пункта хорошо видны по­зиции нашего полка. Ночью обхожу переднюю линию, беседую в окопах с людьми.

Смотрю на притихший Днепр. Ни рябинки на его водной глади, лишь изредка морщат ее играющие рыбы.

Приказ об отступлении застал меня к утру на бе­регу Днепра. Дорога наша на восток.

Бросаю последний взгляд на Днепр, на разрушен­ную могилу Шевченко.

Прощай, Днепр! Мы еще вернемся!

Прощай, могила великого поэта! Мы украсим тебя цветами!

Прощай, мост! Недалек тот час, когда мы тебя вос­становим!

7.9

 

4-6 сентября провели в дороге. Сначала из Лепля­во до хутора Герман шли пешком, потом до Золотопо-ши ехали на машинах. В пути нас преследует осенний дождь. Кое-как, толкая перед собой машины, добрались до станции Золотоноша и с ходу начали грузиться в товарные вагоны. Туманно. Можно пока не опасаться нападения с воздуха. Станцию враг порядком разру­шил, но поезда еще ходят.

В дороге    мы повсюду видели ямы вдоль    обочин,  искореженные вагоны, паровозы на станциях, сломан­ные телеграфные столбы.

Мы в Конотопе. Город этот невелик, но для нас очень важен. Идем через центр, станция разрушена. В домах зияющие углы, выбитые оконные стекла. Боль­шинство магазинов закрыто, лишь уцелевшие вывески говорят о том, что здесь был универмаг, а там вон — парикмахерская.

Гула канонады пока не слышно в городе, но люди притихли в тревоге.

Одна старушка спросила меня:

— А Гитлер не придет к нам?

— Этому не бывать! — ответил я. Улыбнувшись, она сказала:

— Правду говоришь, сынок?

— Правду, бабушка.

— Ох, дитятки, смотрите же, не пропустите его. И откуда он только взялся, этот проклятый, чтоб ему сгинуть!

Мужчин в городе мало, это в основном ответствен­ные работники да самые безответные из мужчин — старики, мальчики. Остальных давно уже нет. Кто в армии, кто в партизанах, а кто уехал на восток, с эва­куированными предприятиями.

Миновав город, останавливаемся в селе Сханы в 10—12 километрах. Открытое поле, кое-где хлеба уже убраны, даже земли распаханы, а сахарная свекла и гречиха остались на корню. Моросит мелкий дождь.

Сханы — красивое украинское село, утопающее в садах. С одной стороны его — поля, с другой — озера, болота. Над ними бесчисленные стаи гусей.

Строим оборону с восточной стороны. Однако ни я, ни Макарчук, поставивший передо мной такую задачу, ни мои подчиненные пока не знаем, почему же именно с этой стороны должен появиться враг. Как будто важен сам факт существования оборонительных воору­жений, а где будут они построены — это не столь важно.

Да и наша задача не совсем ясна. Там, у Днепра, была своя 21-я армия, здесь же 40-я. И для ней ее боевые условия — загадка. Но лишь бы закрепиться как-нибудь, мы ведь пока в резерве.

Сделав необходимые распоряжения, обошел с ком­батами переднюю линию. Пулеметы, пушки — все на местах, успели даже вырыть окопы. Наступил вдчер, и тут я вдруг узнаю, что Медведев еще не подыскал под­ходящего места для штаба.

— Почему так долго? — спрашиваю.— Давно бы ня'до устроиться и начать работу.

Начальник штаба в замешательстве.

— Здесь я не могу расположиться,— объясняет он,— рядом церковь, могут нас разбомбить и засыпать сна­рядами. К тому же тут невдалеке артиллерийские пози­ции, в случае заварухи через полчаса никого в живых не останется. Место здесь открытое, заметное.

— Что ж, ладно,— говорю    ему.— Тогда вот здесь располагайся,— показываю на ближайший дом. Он смотрит с недоверием.

— К улице близко...

Входим в дом. Там три женщины с ребятишками. Та, что постарше, оказалась кассиршей станции Коно топ. В село перебралась недавно, спасаясь от бомб. Другая, рыжая и немногословная, объяснила, что поки­нула город после того, как проводила мужа на фронт. Самая приветливая и словоохотливая из них—третья, хозяйка. Муж ее, рабочий, вот-вот должен вернуться домой с какого-то завода. И правда, пока варились гусь и картошка, подошел хозяин.

— Сегодня отправили последние машины,— сказал он.

8.9

Ночь прошла спокойно.

Целый день гудят в небе то немецкие, то наши са­молеты. Одни бомбят Конотоп, другие летают куда-то на запад. Слышно, как рвутся бомбы.

Мы все еще «на отдыхе». Приводим в порядок ору­жие, одежду. В отдельных батальонах устроили для красноармейцев баню, вскипятив для этого воду в ку­хонных котлах.

К вечеру на западе участились разрывы бомб. Хотя и очень глухо, слышалась там стрельба из пулеме­тов.

А наши позиции обращены в противоположную сто­рону.

Гул боя между тем усиливался, приближался.

Вечером получил приказ: «В шесть утра выйти к Сорнавещину с юга и в семь атаковать его».

Из этого же приказа стало известно, что враг вос­пользовался мостом через реку Сейм и подошел к го­роду Конотопу. Нам и нашим соседям предстояло ут­ром отбросить противника обратно за Сейм.

Двигаемся. Темная ночь. На пути село Новоселовка, за ним хутор в несколько домов, дальше село Марту-сино, где должен расположиться штаб нашего полка. Там за болотами лес, а подальше, за лесом — Сорна-вещино. Батальоны должны остановиться в этом селе и дождаться семи часов утра. Мы со штабом решили переночевать в Мартусино.

В доме хозяйка и беженцы из Конотопа — мать с дочерьми. Одну из девушек мать называет Катей. Она полная, круглолицая, с густыми русыми волосами. Катя .долго не может успокоиться, объясняет:

— Сами знаете, если придут немцы... что со мной сделают.

— А что вы собираетесь предпринять?

— Что я могу? — отвечает.— Надену платье по­просторнее...— Из Глаз девушки неудержимо катятся крупные слезы.

Вторая девушка по виду — прямая противополож­ность Кате: чернобровая, с живыми глазами, длин­ными густыми черными волосами. Мать называет ее Люсей.

— Почему вы молчите? — спрашиваю.

— Слушать  легче,  чем  говорить,— не  утомляет, Люся кажется умнее Кати, Я говорю ей:

— Вы кого-нибудь любите? Нисколько не смутившись, она отвечает:

— Женщина любит лишь того, кого плохо знает, а я так и вовсе не знаю, кого люблю,— и смеется.

Такая молоденькая, а так уверенно рассуждает о любви! Я замолкаю. Как говорит Люся, в разговорах толку мало. Ни она, ни ее мать сами не возобновляют разговор.

 

9.9

Взяв адъютанта Дузя, иду в Сорнавещино. Медве­деву приказал перевести туда штаб. Леса, болота. На­конец дошли.

Впереди поле боя, покрытое кустарником. Ничего не видно.

Батальоны уже начали атаку. Слышен гул враже­ских танков, но их скрывает лес. Наши самолеты на бреющем полете засыпают противника бомбами. Враг тоже не дремлет, сегодня он трижды бомбил Конотоп: в первый раз налетел 21 самолет, второй раз—9, тре­тий —6.

Наш левый сосед, 777-й полк, должен был наступать вместе с нами, но куда-то пропал. В результате наша атака оказалась напрасной. Около 12 часов по­лучил приказ выйти из боя. Пока нашли батальоны в лесу и довели приказ до сведения бойцов, настал вечер.

На Сорнавещино враг послал четыре мины. Три ни­какого вреда не причинили, четвертая — убила жен­щину, копавшую в поле картофель.

Нам приказано вернуться в Мартусино. Останови­лись у тех же хозяев. Они довольны, что немцы от­брошены.

— Я пока еще жива,— радуется  Катя.

Ибрагимов и Асасков (1-й и 2-й батальоны) полу­чили приказ перебраться на противоположную сторону Конотопа и не пропустить врага в город. Шеверев (3-й батальон) был оставлен в Сорнавещино для прикрытия правого крыла.

10.9

Стоим в том же лесу. Наши бомбят станцию и село Мелвия на противоположной стороне реки Сейм, а также села Выровку и Поповку — на этой: враг там стягивает войска для предстоящего наступления. Немецкие самоле­ты все еще бомбят Конотоп. В нем почти никого не оста­лось. На этой стороне города расположилась артилле­рия, на той стороне — два моих батальона и батальоны 777-го и 794-го полков. Говорят, они заняли оборону около кирпичного завода и лесопильной фабрики. Но мы не видим их и не знаем точно, где они. Лишь с наступлением темноты выяснилось, что 777-й полк давно уже дошел до села Подлинное, которое находится в пяти километрах к юго-востоку от города.

11.9

Бой начался около 10 часов. Враг открыл стрельбу со стороны Выровки и Поповки. Около 3 часов дня вражеская разведка, видимо, сумела узнать, что сил у нас очень мало, что у кирпичного завода и лесопиль­ной фабрики никого нет. Со стороны Поповки немцы начали наступление колоннами. Батальоны Ибрагимова и Асаскова сдерживали наступление врага со стороны села и разъезда Выровки, однако в пятом часу вечера противник вошел в город с другой стороны, отрезав этим двум батальонам путь к отступлению.

Хотя распоряжения сверху не было, я приказал батальонам отступить в село Загребеле. В 6 часов вечера получил точно такой же приказ от командо­вания.

Этот последний рубеж был удобен для сражения, тем более что 777-й полк был рядом. Однако приказ комдива Макарчука, соответствовавший моему реше­нию, запоздал. Враг опередил нас, уже захватив юж­ную окраину города. Наши перемещаются по улицам Конотопа с боями, сквозь минометный и пулеметный огонь. Несмотря на это, я направился в Загреб1л|, чтобы помочь выбраться батальонам на укаэйннб! место. Со мной были офицеры Жуков и Дузь.

Роты второго батальона и сам Асасков нам встре­тились между Мартусино и Загребеле. Небольшие груп­пы другого батальона также отходили с боями от Звгре^ беле. Я показал Дузю, где должен расположиться пер­вый батальон, а сам пошел к батальону Асаскова. Через маленькую речку Езуч, протекающую между Загребеле и Конотопом, перекинуты три моста. Около двух мостов располагаем 5-ю и 6-ю роты. С 4-й ротой, захватив один станковый пулемет, идем к последнему, третьему, расположенному на самой окраине села. С этого моста в село тянется какая-то походная колонна. Из-за неболь­шого тумана и сумерек трудно разглядеть, свои это или немцы, хотя колонна от нас всего лишь в ста метрах. Я сделал роте знак остановиться, приготовить станко­вый пулемет, чтобы открыть огонь, как только неиз­вестные, если это враги, приблизятся ко мне.

Заметив меня, колонна тоже остановилась. И вот мы стоим, переглядываемся. Люди все в касках, у всех плащ-палатки, такие же, как у нас. Мы разыскивали батальон 794-го полка, и я подумал, не он ли это.

— Кто? — кричу им.

Ответа   нет.   Колонна   стоит   на  месте.

— Кто?!. Стрелять буду!

Колонна молчит и с места не трогается.

Посылаю двух красноармейцев. «Если это немцы, шмыгните в какие-нибудь ворота и махните нам ру­кой»,— говорю им.

Ушли они. Тишина. Красноармейцы, пройдя метров сорок, забежали в крайние ворота и махнули нам ру­кой. Значит, немцы. Но все-таки надо еще раз прове­рить. Кричу им:

— Кто вы? Отвечайте!

На этот раз один из них, стоящий впереди, на ло­маном русском языке отозвался:

— Русь, капут, руки вверх!

Приказываю вывести из-за угла пулемет и устано­вить за моей спиной. Когда все было готово, поднял руки, давая понять, что «сдаюсь».

Пулемет и пулеметчиков немцам не видно. Колонна стала приближаться. Вот она уже метрах в сорока. То­роплю пулеметчиков: «Быстрее!». «Готовы»,— отвечают они. Тогда я отпрыгнул в сторону и скомандовал: «Огонь!»

Пулеметчики стреляли, пока не кончилась лента. Когда пулемет умолк, впереди колонны уже не было.

На дороге лежали мертвые, корчились и стонали ране­ные...

В тот вечер другие роты на улицах Загребеле дра­лись так же, как мы. Однако закрепиться тут было не­возможно. Я решил покинуть село и занять оборону повыше, в открытом поле. Жукову приказал помочь комбатам привести батальоны в порядок. Меня до Мартусина проводили два красноармейца. Медведев со штабом шел нам навстречу. Он доложил, что получен приказ о перемещении в Новоселовку, на высоту 151,3.

Ночь. Идем на указанное место.

12.9

Враг еще не успел проявить себя, а к нам уже вслед за вчерашним летит очередной приказ о новом отступлении к Бендари.

Уже рассвело. Бойцы устали. За одну только прош­лую ночь пришлось им рыть окопы в двух местах. Не спали, не ели, а приказ постарались выполнить к сроку.

Снова мы вернулись в знакомое нам село Сханы. Штаб расположился в том же доме, где были мы до ухода в Мартусино. Только на этот раз двух женщин из Конотопа там уже не было. Нам сказали, что они ушли в Бендари.

Правее нас в лесах возле сел и хуторов Путино, Но­воселы, Качурин слышен гул боя. Там оказывает сопро­тивление врагу наш правый сосед — подразделения третьей десантной бригады.

На войне обстановка порой меняется так быстро, что не успеешь обдумать один приказ, как на смену ему спешит другой. Наш офицер связи Гуденко, доставляю­щий приказы, каждый день загонял по лошади. И се­годня вот не успели мы вступить в Сханы да выпить по стакану чая, как он прискакал с новым распоряже­нием: «Утром к 6 часам выйти к Вязовому и, пройдя его, занять оборону». Это совсем недалеко, всего в семи километрах к югу. На пути нашем единственное село — Совынка. Прощаемся наскоро с хозяевами.

По правде говоря, Сханы чем-то нравились мне, хо­телось тут задержаться подольше. То ли хозяин дома хорош, то ли жена его так гостеприимна, то ли народ здесь приветлив, то ли тяжело нам оставлять село врагу — словом, что-то меня удерживало, рождая в душе беспокойство. Но приказ есть приказ, пора и в путь.

13.9

До 6 часов утра обошел все Вязовое. Приказав рас­положить батальон Асаскова у дороги на Конотоп, ба­тальон Шеверева — на перекрестке железных дорог, а батальон Ибрагимова — у села Совынка, отправился на поиски штаба. Найти Медведева и его штаб — дело всегда нелегкое. Когда я разыскал их, меня ждали там донесения Ибрагимова и Асаскова о том, что враг зашел в Совынку и что пять вражеских танков из Лобовки продвигаются в сторону Жигревки.

Наши батареи открыли огонь по вражеским пози­циям. К вечеру получил донесение от Ибрагимова, из которого стало известно, что из Совынки враг ушел. т Асасков сообщил, что немцы вступили в село Вязовое. У Шеверева все было спокойно.

Комдив Макарчук принимал в Дубне решение за ре­шением и сам же отменял их. Наконец, поступил приказ: «Пользуясь ночной темнотой, перебраться в Попово».

Ночь сегодня особенно темная, моросит мелкий дождь. Мне приказано оставить полк Медведеву и с моим комиссаром Алексеевым явиться к 4 часам утра в село Головинск. Безрассудно в такое время, бросив полк, идти за двадцать километров, но приказы надо выполнять.

 

14.9

Ночь темная, грязная дорога. Только в 6 часов утра встретились мы с Макарчуком в крайней избе села.

По правде говоря, ни я, ни Алексеев так и не поняли, для чего нас вызвали. Макарчук сообщил, что мы почти в окружении. «С какой бы стороны враг ни появился, драться до последнего»,— распорядился он. До сих пор об окружении у нас и разговоров не было. Мы впервые услышали об этой угрожавшей нам опасности. Следо­вало бы ввести нас в обстановку, но мы так и ушли, ничего не узнав толком.

Прежде всего направились в западную часть неболь­шой слободы Попово, где наши батальоны должны были занять оборону.

Слобода была с кривыми, запутанными улочками. На ее восточной окраине — сахарный завод. В другом конце слободы, где бойцы у нас роют окопы,— заглох­ший пруд. С этой стороны Попово соединяется в низине с другим селом Головинском, растянувшись почти на шесть километров.

Указав батальонам их позиции, снова пошел искать штаб Медведева. Найти его не удалось, хотя и обошел все улицы. Посылал связного даже на завод. Потом зашел в один дом, разделся и лег отдохнуть, сказав ор­динарцу: «Штаб должен быть здесь, найдите Медведева и приведите сюда».

Проснувшись утром, увидел штаб наш в полном со­ставе. Мне доложили, что ночь прошла спокойно.

15.9

Враг молчит. Приказа не было.

16.9

Получили приказ вновь атаковать Вязозое. Первый рубеж — Дубна и высота 102,0. Правее нас в 10 кило метрах должен действовать 3-й десантный корпус. Слева, ка высоте 162,0 — 777-й полк.

Впереди село Грузское. Уже третьи сутки там немно­гие оставшиеся в селе делят колхозное имущество. Каж­дый из них тащит в свой дом все, что попадается под руку.

Наши батальоны достигли Дубны. Когда я с наблю­дателями вышел на лесную опушку возле Грузского, в Дубне уже началась перестрелка. Ружейные выстрелы, огонь 45-миллиметровых пушек и минометов. Здесь на опушке расположилась артиллерия 711-го полка. После первых же выстрелов среди обозников началась паника. Эти люди, привыкшие быть в 10—15 километрах от фронта, сегодня оказались впереди.

Навстречу мчится машина командира 777-го. В ней один водитель. Я задержал его.

— В чем дело?

— Не видите? Немцы!

— Где ж они?

— Вон там, впереди.

— Сам видел?

— Да, стреляли в мою машину.

Ответы его мало похожи на истину. Тем более, что через несколько минут стрельба в Дубне прекратилась. Приказываю развернуть машину. Водитель смотрит на меня обреченно, как бы хочет сказать: «На смерть меня ведешь?» Но развернулся. Поехали.

Когда мы были возле Дубны, там установилась ти­шина. Из Вязового показалось несколько немецких ма­шин. Командир батареи Шевченко и пулеметчики откры­ли по ним огонь. В этой перестрелке ответным огнем противника было подбито наше 45-миллиметровое ору­дие, убит старшина батареи и ранен один красноармеец.

Немцы отступили, оставив несколько своих пушек и одну машину.

 

Вскоре Сысоев с разведчиками проник в село Вязо-вое и врага там не обнаружил.

777-го полка, нашего соседа, не видно и не слышно. На высоте 162,0 тоже ни души.

Бой начался в 7 часов утра. 777-й полк вчера так и не успел добраться до своей высоты. Враг сегодня с той горы поливает нас пулеметным огнем. Вскоре немцы по­шли в атаку, но первый же залп нашей артиллерии обратил их в бегство.

Немецкие самолеты-разведчики кружили над нашими головами с утра до вечера. Немцы забросали Дубну минами. Бомбардировщики противника дважды совер­шали налет на деревню — в 3 часа дня и в 6 вечера.

Воспользовавшись атакой с воздуха, враг взял Дубну в клещи. Макарчук сообщил о перемещении 777-го на другое место, а нам приказал с боями покинуть Дубну и отойти к слободе Попово. Отступали всю ночь.

В этом бою геройски погибло 22 наших красноар­мейца и 6 младших командиров. В разгар боя два наших командира струсили, покинув свои подразделения. Мо­жет, они живы. Может, получив паспорта, надеются после войны затеряться в толпе честных людей! Я запи­сал их фамилии в надежде, что все же не уйдут от пра­восудия и получат по заслугам.

18.9

Приказы начали поступать один за другим. Сначала мы ушли в село Успенка, потом заняли позиции, развер­нув их в сторону села Викториновка. Немецкий самолет кружил над нами до вечера.

19.9

С рассветом вражеские машины стали перевозить пехоту из Бурыня в село Викториновку. По нашим подсчетаы, проехало более ста машин, значит, людей у них около трех тысяч, не иначе, один мотополк.

У нас же около трехсот человек.

Не знаю, попало ли в руки Макарчука мое донесение, где я сообщал о готовящемся наступлении немцев и о том, «по силы врага в десять раз превосходят наши. Когда капитан из штаба дивизии начал выговаривать те по телефону, я прервал его: «Передай самому, что с тобою не могу об этом разговаривать». Но поговорить с Макарчуком так и не удалось.

Тронулась первая шеренга врага. За ней поднялась и вторая. Как на параде. Немцы, кажется, порядком выпили — накачались как следует, все идут в рост. Пер­вая цепь атакующих приблизилась к нам на 300—400 метров, мы открыли огонь. Враг залег.

Неприятельские мины разнесли мой наблюдательный пункт, и мы с адъютантом Дузем вынуждены были пере­браться в штабной.

Враг перенес минометный огонь с переднего края на деревню. В блиндаже слушаю Шеверева и других ком­батов, уточняю обстановку. Шеверев сообщает, что к первой цепи атакующих подтянулась вторая, затем пока­зался и третий эшелон противника. То же самое доносят Асасков и Ибрагимов.

Горит жилой дом, где спали мы прошлой ночью. Около моего блиндажа беспрестанно рвутся мины. При­подняв голову, оглядываю окоп. Там бьется белый петух, которому оторвало ногу. Он только что ходил в двух-трех шагах от меня. Людей поблизости нет, в окопе только я и телефонистка.

Шеверев тем временем сообщает, что немцы подня­лись в атаку, и что роты его, не выдержав натиска, вы-муждены отойти. С Асасковым связь прервалась. Телефо­нист Ибрагимова успел передать мне: «Товарищ подпол ;-;ам конец...» Немцы, как потом выяснилось, ::сь в окоп и всадили ему нож в спину.

Снаряды рвутся ря&ом, за моей спиной. Вызвал из пггаба Медведева, послал адъютанта разыскивать Алек­сеева — тот не вовремя оставил меня одного.

Вражеские автоматчики появились уже на улице. А Пономаренко за 15 километров из штаба дивизии убеждает нас, что врагов немного и приказывает нам не отступать.

Немцы окружили наши окопы с трех сторон, однако путь к отступлению нам пока не закрыт. Сзади 777-й полк, я приказал отходить, чтобы с ним соединиться и отражать атаки вместе. Но в окопах 777-го не было уже ни души.

Е сторону Журовки дорога нам открыта. Мы решили пройти село, проверить на ходу личный состав и отсту­пать еще дальше, дабы не губить людей напрасно. Под­палив скирды соломы в поле, под покровом дыма добра­лись до Журовкн. Но и этот пункт не был последним. С наступлением темноты нам предстояло идти через Чс-реповку до села Терны.

20.9

6 часов утра. Еще темно. Только что вошли в Терны. В дороге порядком проголодались. Товарищи, которых мы послали вперед, были уже здесь. В одном доме ста-рпк со старухой приготовили нам завтрак, добавив к нашим продуктам свои.

Во время завтрака отдаются необходимые распоря­жения. Штабники побывали в батальонах. Выяснилось, что вчера в бою мы потеряли 49 человек. Среди них командир 1-го батальона старший лейтенант Ибрагимов, азербайджанец, и ротный Жищенко с шестью бойцами. Не хочется верить, этих людей уже никогда не уви­дим.

Усталость дает о себе знать. После вчерашнего боя болит голова. И нервы порядком сдали. Шутка ли, мы семь часов кряду находились под пулеметным огнем, среди грохота снарядов и стона летящих осколков. Я ду­маю не о себе — я ведь отвечаю за судьбу 300 человек. Сердце болит за каждого раненого. Надо еще всех на­кормить и вовремя позаботиться о тылах. Днем и ночью голова идет кругом, думы не дают покоя. В ушах яв­ственно звучат последние слова Гришаева: «Прощай, товарищ подполковник, нам уже не выбраться...»

Светает. Хочется прилечь. Ложусь, но глаза не закры­ваются, думы не покидают меня. Временами бьет озноб. Медведев и Алексеев спят. Я с завистью смотрю на них. Медведев храпит на всю избу.

Я еще глаз не сомкнул, а солнце уже встало. Старик, убрав с окон палатки, потушил керосиновую лампу.

Встаю. Бужу других.

Тем временем Гуденко доставил приказ. Оборона должна быть занята здесь, в этих самых Тернах. Вторая бумага сообщала о прибытии нового пополнения: нужно-в полку организовать им достойную встречу.

Около 12 часов. Батальоны заняли своп места в обо­роне. Прибыло пополнение. Около 300 человек, с ору­жием, только нет пулеметов. На окраине, в лощине, поросшей деревьями, новичков записывают и распреде­ляют по ротам. Хлопот хватает всему штабу.

Я пошел вдоль новой линии обороны. Справа место неудобное. Из-за длинного здания МТС невозможно раз глядеть поле боя. Придется перебраться на два кило­метра вперед, на косогор, покрытый яркой зеленью са­харной свеклы, хотя такое перемещение увеличит полосу обороны и ослабит силы. Место на косогоре отвожу ба­тальону Асаскова. Ибрагимова теперь замещает лейте­нант Черкасов. Его батальон приходится растянуть вдоль речки Тер до железнодорожного моста, ведущего к сахарному заводу. Место неудобное. Дальше от желез­ной дороги располагается батальон Шеверева. Перед вин — речка, по берегам ее дома, улицы. Впереди — са­харный завод и лес. Дальше ста — ста пятидесяти мет­ров ничего не видно. Маскировка хорошая, но вот обо­рона неудобная.

Уже стемнело.

Медведев перевел штаб в деревню Терны. В нашем юые живет одинокая женщина, муж ее в армии. Не хо­чется ни есть, ни пить. Скорее спать. Голова гудит как чугунный котел, все равно, вижу, ничего не удастся мне сделать.

21.9

Шесть вечера. По улице Тернов идет большегрузная немецкая машина, затянутая синим брезентом. Направ­ляется к нам. На левой подножке Жуков. Машина оста-навливается.

— Вот, живьем захватили,— говорит Жуков.— Рабо­та 5-й роты.

Вылезает из кабины здоровый, светловолосый немец, шофер. В машине кто-то натужно стонет.

— А этот ранен,— поясняет Жуков.

Пленный шофер непоседлив, расторопен. Входим в дом. Является переводчик. Немец как будто искренен. В словах его нет ничего такого, во что нельзя верить: повторяет все, что проверено боями.

— Ехали за бензином, заблудились. Нисколько не сожалею, что дорога привела к вам,— говорит он.— Тот, что ехал со мной и сейчас ранен,— фашист. Он хотел бежать, потому его и шарахнуло. Пусть подыхает, туда ему и дорога.

— Есть хочешь?

— Нет. Испугался немного,— говорит он и смеется. Посадив немца за руль его же машины, отправили в штаб дивизии...

22.9

Неожиданно вернулись Ибрагимов и Жищенко с бой-. Возвращаясь к своим, Жищенко застрелил немецкого офнцера и трех солдат.

23.9

После полудня возле моста, ведущего на завод, нача­лась ожесточенная стрельба. Слышны голоса Шеверева 1 Ананьева:

— Залпом огонь!..— После каждой команды разда­ется грохот орудий, стучит пулемет.

Посылаю вестового третьего батальона Хоролица выяснить обстановку. Расстояние короткое, так что вер­нулся он быстро.

— Там остановили две машины. Людей нет. Машины за ручьем, у самого моста.

Я послал его к Шевереву, наказав переправить ма­шины через ручей. Вскоре Хоролиц вновь предстал передо мной:

— За ручьем обнаружен шофер. Одна машина засела на середине ручья. Болотистое, топкое место. Комбат говорит: вытащить ее можно только с помощью другой машины.

Послал тягач. Уже темнело, когда немецкая машина, груженная штабными документами, остановилась около штаба. Документов и карт оказалось так много, что си­лами нашего штаба пришлось бы проверять их больше месяца.

— Отправьте, там проверят,— говорю Медведеву.

— Ладно,— кивает он, а сам неторопливо разгляды­вает карты.

Шеверев прислал записку: «Вторая машина сломана, переправить невозможно». Я написал ему: «Вынесите .из нее все, что может пригодиться, а машину подожгите.

Вещи переправьте на эту сторону». Вскоре была достав-ленаховая партия карт, документов, пистолетов, авто­матов, патронов и биноклей.

Ночью в одиннадцать часов с вражеской стороны открыл огонь крупнокалиберный пулемет. Его трасси­рующие пули пролетают над нашими головами и впива­ются в землю примерно в 15 метрах.

Шеверев опять командует:

— Залпом огонь!

Взорвав ночную тишину, грохот разносится по лесам и лолннам.

Посылаю Хоролица:

— Беги узнай, что случилось.

Пригнув голову под пулями, Хоролиц исчезает в темноте.

Стрельба умолкает. Вестовой возвращается.

— Пришла танкетка, хотела подцепить машину, да наши не дали немцам выглянуть из люка,— доклады­вает он.

Сломанную машину сожгли.

24.9

После вчерашней стрельбы штаб необходимо пере­вести на другое место. Деваться некуда. Велел копать блиндажи где-нибудь в укрытии. Временно перебрались в дом около школы.

В доме женщина с тремя детьми — дочка 16—17 лет, сын, года на два моложе, и маленькая Галя трех лет. Муж в Красной Армии.

День дождливый. Из дома выходить не хочется.

Только снайпер Ананьев изредка постреливает в нем­цев. Один из них, видимо, для наблюдения, забрался на пожарную вышку. Меткий выстрел — и немец висит вниз головой.

Бойцы моются в бане. Баня, правда, не самая луч­шая, но мы сейчас и такой рады.

 

25.9

Еще никогда ночи не были так спокойны. За ночь ни выстрела.

28.9

К наблюдательному пункту во весь дух несется де-—чка лет 15—16. Добежала. Совсем задохнулась. Па лицу течет струйками пот.

— Что случилось?

— Немцы,— отвечает девочка, не в состоянии больше вымолвить ни слова. Рукой показывает в сторону МТС.

— Не торопись, отдышись немного. Садится. Видя, что я спокоен, удивляется.

— Ну, рассказывай.

— Вон видите, село Марьино под лесом, оттуда идут

немецкие солдаты!

— Вот и хорошо,— говорю я.

— Почему это хорошо? Прогнать их надо!

— Придет время — прогоним,— только и успел ска­зать я, как тут же, перекрыв мой голос, дружно загово­рили пулеметы батальона Ибрагимова.

Смотрю в бинокль: около двадцати солдат врассып­ную чешут назад.

— Видишь? — спрашиваю девочку.

— Плохо вижу,— отвечает.

— На,—-говорю ей. Берет бинокль.

— Ага, ага... Вижу, вижу! Еще!.. Еще!..— восклицает она и притопывает ногой.— Во как драпают!

— А ты испугалась.

— Не испугалась, пришла сообщить,— отвечает она. Спрашиваю, как ее зовут,— не хочет говорить.

— Вы уйдете, а я тут останусь. После вас дел у меня будет много. Комсомолка я, вот что важно. А мое имя...

скажу как-нибудь в другой раз. Ну, так и быть... Разве что взводному... Смотрите же, никому не говорите.— Она шепнула свое имя. Да, я непременно сохраню его в тайне. Девочка ушла, но ее разгоряченное лице, взвол­нованный голос, глаза, вспыхнувшие радостью при виде бегущих фашистов, и, наконец, ее имя навсегда вреза­лись в мою память. Когда-нибудь после войны мне бы найти эту девушку и узнать, как сложилась ее судьба.

^                                                                             29.9

Вражеский «юнкере» кружится над Тернами. Одну бомбу сбросил на базарную площадь, вторую — на се­верную окраину села. В доме, где мы ночевали в первый день, тяжело ранило старуху. Через несколько часов она умерла в нашей санчасти.

30.9

Удивительное событие произошло сегодня. День ту­манный. В двух шагах ничего не видно. Часам к десяти на высоту 172,1, где располагалось наше боевое охране­ние, забрело свыше двухсот солдат противника. Пуле­метчик Атанов начал их расстреливать в упор. Немцы в панике пустились наутек. Подхватив ручной пулемет и пару дисков, Атанов бросился преследовать их. Пробе­жит немного, задержится и короткими очередями лупит им вдогонку. Затем снова бежит и снова стреляет. Так он один преследовал немецких солдат с офицерами до самого совхоза «Черновскнй».

— Патроны кончились, а то бы я проводил гостей еще дальше,— говорит пулеметчик.

— Молодец! — хвалю его я и даю распоряжение под­готовить наградную.

1.10

В первый день этого   месяца враг открыл артиллершккнн огонь по Тернам. Я придерживаю занавеску, чтоб не залетели осколки стекла. Впрочем снаряды раз­рываются пока в 300—400 метрах от нашего дома. Так что нет опасности. Галя смотрит на меня и говорит:

— Папа, бух-бух!

К счастью, снаряды не причинили вреда ни нам, ни

васелению.

2.10

Командир полковой артиллерии Шевченко доложил с наблюдательного пункта, что за Тернами видит подо­зрительное движение. Воробьеву приказываю открыть огонь. Пристрелялись. Наши снаряды вскоре стали попа­дать в то место, которое вызвало у нас подозрение. Из-за домов показались два мотоциклиста и машина. Во весь опор они дуют назад, к лесу. Их преследует огонь Во­робьева.

3—4.10

«У каждого века бывает

Своя сволочь, свой негодяй»,

X. Такташ

Жищенко ходил сегодня с бойцами в разведку. Ка­кая-то сволочь из местных жителей успела сообщить об этом немцам.

Село Терны! По твоей земле ходит какой-то подонок, удивляюсь, как только ты его терпишь!

Мы не смогли обнаружить предателя. Надеемся, пар­тизаны с ним расквитаются.

Под вечер несколько снарядов упало рядом с наблю­дательным пунктом. Перебрался на другое место.

Галя привязалась ко мне, зовет папой. Ждет, скучает. Стоит мне появиться на пороге, со всех ног бежит ко мне с раскрытыми объятиями. Она пытается что-то рас сказывать, но я могу различить лишь два слова — «папа» и еще «бух». Без «переводчика» нам приходится туго­вато.

С утра повсюду слышатся разрывы снарядов и мин. В деревне есть раненые.

Хозяйка сидит с детьми в погребе. На улицах ни души.

Целый день высоко в небе кружит самолет. Должно быть, корректировщик.

Комдив с начальником политотдела Смирновым вы­звали меня и Алексеева на совещание. Дождались тем­ноты. Хотя все дороги развезло, решили ехать на маши­не:, холодно и дождливо.

У Бобровки дорога идет вверх. Машина временами буксует, приходится ее подталкивать. Но вот половина дороги позади. Попали в какую-то канаву. Вытащить газик не удалось. На дороге со стороны Бобровки пока­зался какой-то всадник. Остановил его. Это Бондарев, адъютант Макарчука.

— Есть приказ об отступлении,— говорит он.

— Об отступлении?! — переспрашиваю.

— Да. Вам ведено ехать на совещание, полк поведет Медведев.

Не могу опомниться от удивления. В такую темень и грязь... на совещание...

Оставив шофера с машиной, идем в Бобровку пеш­ком. Послали оттуда людей на выручку шоферу,

Итак, отступаем. Не суждено проститься мне с хо­зяевами, поцеловать маленькую Галю.

6.10

Ночь и половину следующего дня провели в дороге.

В последнее время нашего пребывания в Тернах враг регулярно с утра до ночи обстреливал деревню из мино­метов. Наш уход был для него столь неожиданным, что я в 15 километрах от оставленных нами Тернов мы слы­шали там регулярные взрывы. Немцы, видимо, не успели заметить нашего отсутствия.

Моросит дождь, под ногами хлюпает грязь. Вокруг иепроглядная чернота. Полк я догнал в селе Бобрик. Позади нас только разведка.

В этом же Бобрике получил приказ комдива занять оборону на восточном берегу реки Вир. Он указал место каждому батальону, а высоту 177 к югу от реки обвел красным карандашом: здесь должно быть наше боевое охранение.

Ночью мы обсудили этот план совместно.

Вот село Николаевка. Возле него большое озеро, на берегу разрушенный сахарный завод. На дороге, с обеих сторон обсаженной деревьями, подбитый немецкий танк. Раньше, когда мы стояли в Тернах, сюда, в Николаевку, пыталась пробиться 10-я мотодивизия врага, если я не ошибаюсь. Потрепанная в стычке с Первой московской гвардейской дивизией, она укрылась в Штеповке. Там и была целиком разгромлена в течение двух-трех дней.

Обошли до вечера все батареи в селах Николаевка, Самара и Красное. Располагая на высоте батальон Иб­рагимова, зашел на мельницу в селе Самара — нельзя ли ее использовать под наблюдательный пункт. Вышел оттуда весь перепачканный в муке.

До села Красное добрался на заходе солнца вконец обессиленный.

Село утопает в зелени. Похоже издали на лес, да и стоит на самой опушке леса. Народ здесь щедрый, госте­приимный. Угостили нас жареным гусем, даже водка нашлась.

Люди радуются, что в Николаевке немца разнесли в пух и прах, но печалятся, что мы уходим. Здесь и пар­тизанский отряд уже создан, пока он запасается всем

необходимым  и с  приходом  врага должен  приступить к боевым операциям.

В этом живописном селе не пришлось нам задержи­ваться. Поступил новый приказ. Уходим. Женщины пла­чут, просят скорее вернуться.

7.10

Опять всю ночь в дороге. Спим на ходу. Правда, я сижу в машине, однако все время приходится указывать шоферу дорогу. Ночь темная, грязь. Дорога местами непролазная. Приходится частенько вылезать и подтал­кивать машину. До села Степановки осталось немного.

Светает. Мы на перекрестке дорог в трех километрах южнее Степановки. Справа — село Головашевка. С той стороны доносятся не то взрывы, не то выстрелы. Чуть левее — села Красное и Добровольск. Берега речки Сумы, разделяющей эти села, очень топкие.

На высоте у перекрестка дорог оставляю батальон Шеверева.

Это самая важная позиция, поскольку находится на большаке между городами. Жукову достались хутор Тротивищина и деревня Новогеоргиевка. Фронт растя­нут, но в открытом поле, впереди лежащем, врагу будет не очень-то удобно.

Ибрагимова послал в Подлесковку. Там наш резерв, им нужна помощь.

Пока размещал роты, настал полдень. Дождя не было, но прохладно. В Подлесковке надо подыскать нам дом потеплее.

Местные жители не столь щедры, как в селе Красном. И суп из наших консервов нам сварили без особого желания.

Вздремнул. Как будто легче стало.

Никаких вестей о передвижении врага. По старой привычке ждем нового приказа об уходе. Он, бесспорно, будет. Но когда? Все хорошо понимают, что эта очеред­ная остановка лишь для того, чтоб передохнуть и под­крепиться. Все готовы снова двинуться в путь.

8.10

Вечереет. О противнике по-прежнему ничего нет опре­деленного. Но поговаривают: его батальон будто бы уже в Николаевне. Справа доносится до нас очень дале­кая орудийная канонада. Кто-то сообщил: танки врага, находящегося правее, дошли до хутора Бульбовщииа, где расположился штаб дивизии. Это у нас в тылу. Как бы нам не отрезали путь.

Получили приказ перебраться в город Сумы. Соби­раемся в поход.

В районе расположения Шеверева стучат пулеметы, рвутся мины. Что же там происходит? Похоже, что наше сегодняшнее отступление не обойдется без боя. Спасти нас может лишь темнота.

Уходим. Машина то и дело увязает в грязи.

Хотя все правее взмывают ракеты противника, нам они кажутся очень близкими, однако не похоже, чтобы враг загородил нам дорогу. Не спеша продвигаемся к городу.

Нас догнал Шеверев. Немцы наткнулись на два его пулемета.

— Батальона врага как не бывало,— доложил Шеве­рев.— Немец пригнал две бронемашины, чтобы охранять солдат, подбирающих убитых и раненых... Слышите?.. Все еще стреляют. Впустую...

Так Шеверев приостановил противника, наступавшего нам на пятки. Этот короткий бой по тактическому зна­чению оказался очень важным.

Вокруг сплошная темень. Приткнувшись к машинно­му окошку, смотрю на карту. Город Сумы на возвыше нии. С юга к нему подходят шесть дорог, не считая же­лезной. Очень удобное для обороны место. Если в домах поставить огневые точки, закрыть подступы ко всем ули­цам, в город ни один черт не пройдет.

Но командование, по-видимому, собирается город сдавать без боя. Наша задача, следовательно, сводится к тому, чтобы задержать немцев перед Сумами. Дело это не из веселых, но куда же денешься. Видно, этого требует сложившаяся обстановка.

Мы, как слепые и глухие, не ведаем, что вокруг нас творится. Нет вестей и с других фронтов. Газет не полу­чаем — видимо, наши бесконечные передвижения не дают возможности доставлять нам почту вовремя.

Наши самолеты частенько разбрасывают листовки. Для немецких солдат. Немцы тоже иногда сбрасывают листовки. В одной из них написано: «Красная Армия разгромлена. Маршал Буденный куда-то удрал. Ваше положение тяжелое, быстрее сдавайтесь. Вас ожидает счастливая жизнь». И еще много подобного вранья.

В специальных листовках для колхозников немцы пишут о разрешении земельного вопроса «надлежащим образом». «Помещиков не будет»,— пишут они. Знают, что помещики у нас не в чести. «Собирайте урожай, не разбрасывайте его»,— призывают листовки. Поистине ку­рице снится просо, а голодным немцам урожай. Все равно им не видать его, как своих ушей! «Колхозы не разваливайте». Ясно, пока не прибудут помещики, нужно же как-нибудь сохранить для них крупные хозяйства. А колхозники — готовые рабы. Хитро, ничего не ска­жешь!

Этим сказкам никто не верит. Местные жители, разу­меется, догадываются, что им угрожает голод, поэтому по возможности стараются все прибрать, а что невоз­можно спрятать, сжигают, уничтожают, не оставляют врагу ни грамма.

Картошку и капусту никто не убирает. Когда подмо­розит, они замерзнут.

Перед нами город. Слышатся там взрывы. Должно быть, уничтожают заводы, мастерские. Позади нас ру­шатся мосты. Ничего не достанется врагу. В последнее время и погода «работает» против него: дожди совсем размыли дороги. Мы теперь можем не опасаться ни тан­ков, ни машин противника. Сейчас он топает пешком. Говорят, будто у врага есть кавалерия. Для нас это — новость. Темп наступления противника снижается — ви­димо, для нападения собирает он последние силы.

Сумы. Я хожу по улицам города. Все они опустели, вокруг лишь разрушенные дома. Изредка встречаются нам группы самообороны.

Комдив Макарчук обосновался около моста. Ждет, когда город эвакуируется.

Впереди у нас большие сражения.

Тетрадь вторая

9.10

С рассветом начали строить в Сумах оборону и в основном закончили ее к заходу солнца.

По-видимому, до войны Сумы были небольшим, но богатым городом. Сейчас улицы его перегораживают баррикады из мешков, наполненных песком. Несколько дней тому назад была здесь очень сильная бомбарди­ровка: по обе стороны улиц разрушенные дома, столбы с порванными проводами.

На востоке чудом уцелели несколько мостов через небольшую речку. Мы готовимся разрушить их, укреп­ляем вдоль восточного берега оборонительные позиции.

Забаррикадированные улицы обороняют боевые дру­жины, созданные в городе, но они так малочисленны, что приходится их усиливать своими людьми.

Вскоре мы покинули Сумы, чтобы занять оборону в районе села Васильевки. Штаб наш расположился в двух километрах от города.

В шесть часов утра был взорван первый мост — Харьковский. В двенадцать часов рухнул и второй — Северный.

Первые вражеские отряды вступили в город в сумер­ках. Боевые дружины оказали врагу сопротивление и, сражаясь, вышли к основной черте нашей обороны.

В боевом охранении погиб красноармеец Гилевский.

10.10

Враг вводит в город большие силы. У Харьковского моста произошло столкновение, начался там артилле­рийский обстрел, загорелись дома. Наше орудие у въезда на мост разбило несколько вражеских машин: было убито много солдат и офицеров. Их трупы до наступле­ния темноты лежали посреди мостовой.

Снайперы Шеверева сняли с церковной колокольни вражеских наблюдателей.

 

11.10

Разведчики обнаружили узкий деревянный мост в укромном месте: в стороне от больших дорог. Судя по словам одной старухи, мост построен всего четыре дня тому назад, о нем еще не знал ни один человек. Этот невесть как возникший мост и стал причиной сегодняш­него боя. За него дрались девять часов. Обе стороны яростно ходили в атаку друг на друга. Наши орудия и станковые пулеметы, расположенные у Харьковского моста, уже взорванного, также косили вражеские колон­ны одну за другой. В этом бою отличился командир пулеметной роты лейтенант Ананьев. Часам к двенадца­ти бой достиг наивысшего напряжения. Сообщения Ше­верева шли кружными путями, так что поступали к нам с опозданием. Посланный к нему из штаба красноар­меец Вилков пропал без вести. Мой наблюдатель сер­жант Русаков сообщил, что большая колонна врага зашла в тыл батальону. Около Васильевки слышны стали не только разрывы снарядов, но и потрескивание разрывных пуль.

Находящийся на левом фланге Константинов дал знать, что соседний полк начал отходить.

Бой продолжался до пяти вечера. Немцам удалось форсировать речку Сумы. Потеряв около пятисот чело век, они окружили батальон Шеверева со всех сторон. Я приказал Шевереву отступить. Пришлось ему огнем прорывать линию врага. Раненые красноармейцы вышли берегом реки на участках обороны Константинова и сое­динились там с подразделением соседнего полка.

В сегодняшнем сражении потеряли мы в окопах два­дцать своих товарищей.

В 19 часов, согласно приказу, дал команду батальо­нам отступить на другой рубеж.

 

 

 

12.10

Мы ушли примерно за четыре километра и до рас­света подготовились к новому бою. Наш правый фланг — дремучий-лес и разрушенный завод, на левом фланге — село Тонари. Перед лесом и заводом холмистое поле, на котором высились две скирды соломы. Перед селом Тонари торфяное болото, за селом — снова лес. Там, говорят, уже появились первые партизаны.

Сегодняшний бой начался в 9 часов 25 минут.

Первая партия вражеских разведчиков из Василь-евки вышла к нашим позициям, открыла стрельбу и про­ворно спряталась в поле за большой скирдой. Наша батарея меткими выстрелами вскоре подожгла эту скир­ду. Беспорядочно посыпались ответные снаряды. Надеясь легко овладеть Тонарямн, немцы пошли в атаку. Но безуспешно. Артиллеристы, затем пулеметчики повер­нули их вспять.

Атака повторилась. На этот раз батальон Жукова не стреляет, подпуская их поближе. Вот несколько гитле­ровцев уже подошли к самым окопам. Сержант Рагозин внезапно выскочил с гранатой в руке и остановил их. Два солдата стоят перед Рагозиком с поднятыми рука­ми, третий, бросив автомат, побежал назад. Но красно­армеец Кузьменко уложил его метким выстрелом. В его сумке нашли карту и пистолет, не успевший сделать ни одного выстрела.

«Солдаты кавалерийского эскадрона 75-й дивизии»,— говорят пленные. Постепенно языки у них развязались, но допрашивать нет времени, велел проводить в штаб дивизии.

Ровно в шестнадцать часов началась третья атака. На этот раз автоматчиков было, больше и фронт их наступления шире. Видно, решили взять Тонари во что бы то ни стало. Но за полтора часа боя мы так разде­лали немцев, что немногие из них унесли ноги.

Получасовое затишье — и снова немцы начали артил­лерийский обстрел. Снаряд попал в дом, где стоял мой штаб. Несколько человек засыпало землей, но убитых и раненых не было.

На этом рубеже враг получил по заслугам. Мы вы­полнили свой долг. Пора в путь, чтобы успеть до рас­света укрепиться на другом рубеже.

Сегодня у нас всего лишь двое раненых.

16.10

С рассвета 13 октября до 10 часов сегодняшнего утра гитлеровцы ведут себя тише воды, ниже травы, хотя и сидят на расстоянии вытянутой руки.

По сведениям партизан, враг обошел наш район обо­роны с двух сторон и продвинулся на 30—40 километров.

Прошедшей ночью Жищенко и Передирей, сделав налет на хутор, уничтожили несколько немецких солдат.

В 10 утра пришел приказ об отступлении. Слышен гул боя позади нас и где-то справа. Для защиты пра­вого фланга послал первый батальон еще позавчера, 14 октября. Сегодня там около Тимофеевки разгорелся бой. Село стоит на пути отхода нашего полка, значит, возможна встреча с противником. Немедленно выслал подкрепление первому батальону.

Простившись с лесником, выступили в путь. Когда вошли в село Марченко, получил сообщение от команди­ра первого батальона: «Враг из Тимофеевки выбит, путь свободен». Позднее стало известно, что батальон, унич­тожив несколько десятков гитлеровцев, захватил оружие и патроны к пулеметам. У нас потери незначительные: четыре красноармейца погибли, семь получили ранения. В тыл был отправлен также раненый комбат Ибра­гимов.

Покинув село Марченко, расположенное в глубокой низине, пошли вдоль опушки леса через гору и спусти­лись к деревне Кринычная. Это последняя украинская деревня, дальше идет Курская область. Двухчасовой привал на обед и отдых.

Хозяева дома, где мы остановились, оказались щед­рыми. Белобородый старик велел поставить самовар. Вырыл спрятанную от немцев кадушку меда.

Запомнилась его фраза: «Мы русскую землю не по­зволяли осквернять». Да, он прав. Ни в одну из про­шедших войн врага к этим краям не подпускали. Ста­рик— участник войны 1914 года, у пего есть основание упрекать нас. Хотя и сам, чтобы нас ободрить, с уверен­ностью утверждает: «Как бы далеко немец ни зашел, все равно ему тут не удержаться!» Верно сказано.

Идти нам еще далеко. Покидаем и эту деревню. В ней заняла оборону 112-я бригада.

Но далеко уйти мы не смогли. В сумерках перевалив какие-то холмы, остановились в деревне Малый Прикоп, застигнутые ночью.

Я постучался в крайний дом.

— Мужчин тут нет, не открою,— отозвался женский голос.

— Не съедим же вас!

— Идите к соседям, там есть мужчины,— стоит на своем хозяйка.

Еле уговорили ее. Дверь наконец открылась. Входим. Дом оказался колхозным общежитием. В трех комнатах живут четыре женщины с детьми. Мужья в Красной Армии. Одна из них верит, что муж непременно будет в деревне, и выходит на дорогу встречать его.

— Сам зайдет,— смеемся мы,— не обязательно тор­чать на дороге...

Ночевали в другом доме. Хозяева и тут оказались на редкость гостеприимными. Угостили нас яблоками, при­готовили постели. С 29 июня я ни разу не спал разув­шись. Впервые за много месяцев блаженствовал на мяг­кой перине.

17. 10

Несмотря на роскошную постель, проснулся рано. Поваляться бы еще немного, да нельзя. Там, за окнами, слякотно, падает с неба мокрый снег. В такой непого­жий день хорошо бы дома сидеть. Но пора в поход.

Грязь по колено, с трудом переставляем ноги. Вот и Украина осталась позади.

В селе Репяховка возле школы встретил своего по­мощника. Остановились ненадолго. В сентябре школа, как обычно, работала, но вскоре закрылась. Учитель­ница жила здесь же, при школе. Она проворно испекла нам блины. Согрелись чаем.

А дождь с хлопьями снега не прекращается. Нам с каждым шагом все тяжелее продвигаться вперед.

Сумерки застали в деревне Семейная, вытянувшейся вдоль дороги. Здесь полк расположился на ночлег.

18.10

О чем писать? Дождь не перестает. Все дома в де­ревне маленькие, грязные, холодные.

Сегодня получил приказ: «Идти в село Вязовое». Только тронулись, вручили другой: «Вязовое — отставить, направление марша — Красная Яруга». Это район­ный центр. Название свое деревня вполне оправды­вает— залегла среди глубоких оврагов. Посреди сахар­ный завод, на южной окраине красивое здание больницы. Однако сейчас они мало чем напоминают завод и боль­ницу.

Магазины открыты — продолжают пока торговать. У заводских ворот столпотворение: народ носит на коро­мыслах сахарные отходы. Заводские склады все еще снабжают части Красной Армии сахаром, перчатками, варежками.

Вскоре магазины торговать перестали: в них нахо­дился народ — разбирали товар уже бесплатно.

Получил приказ: «Отдыхать». Южную окраину де­ревни укрепляем для обороны. Отдыхать, оно, конечно, приятней, но враг не за горами.

19.10

Бой начался рано, за пять-шесть километров. Не­смотря на это, хозяйка, накинув шаль, поспешила в погреб.

Хочется воздать погребу должное. Это настоящее чудо! Его не берут ни пуля, ни снаряд, ни бомба. Ка­жется порой, что вокруг не осталось ни единой живой души, но стоит канонаде умолкнуть, как на свет белый отовсюду выползают люди — все живы, невредимы. Жи­тели пока еще не привыкли к гулу канонады, поэтому, чуть заслышав ее, бегут в спасительные погреба. Когда же сражение затянется на день-два, будут ходить, словно глухие, и скрываться в погребах лишь в случае крайней опасности.

Около 12 часов получили сообщение от командира боевого охранения Ильченко: враг обходит Яругу с двух сторон.

Как нарочно, противник избегает прямой встречи с батальонами, обходит их стороной. Шум боя все ближе и ближе, а к нам хотя бы один заблудший снарядишко 'упал! Разве дело сидеть сложа руки да глядеть, как другие воюют? Вот и загораем на месте, а сдвинуться нам нельзя — вдруг немцы объявятся!

Когда совсем стемнело, директор поджег свой завод. Сараи, склады объяты пламенем. Грустно это видеть, но что поделаешь. Так надо.

Здесь очень большие посадки сахарной свеклы. Ею враг не должен воспользоваться.

Директор завода проводил сегодня семью в тыл. Но в ближайшем лесу неизвестные напали на его маши­ну и всех убили. Неужели банда? Скорее, шайка, потому что банда не могла бы возникнуть в столь короткий срок. Особенно жаль дочь директора, такую молодую, лет восемнадцати. Красавица, студентка инженерного вуза и потом... только в том году вышла замуж и должна была стать матерью.

Немцы пробовали сунуться к нам с опустевшей стан­ции, пытались обстрелять из пулеметов, но получили отпор. Ночью, когда умолк грохот боя, поступил приказ отходить. Впереди пятьдесят километров пути. Сильный дождь. Отступаем, хотя враг уже и не теснит нас.

21.10

В походе были два дня — 20 и 21 октября. Прибыв, наконец, в район деревень Большая Хрущевка, Алек-сандровка и Шишковка, полк ночью расположился на короткий отдых. Даже рытье окопов отложили на завтра.

Здесь в многочисленных прудах разводили рыбу, и расплодилось ее так много, что можно ловить руками. В первом же доме старушка потчевала нас ухой и рыб­ным холодиом.

Дорога тянется бескрайними хлебными полями. Необ­молоченные хлеба в стогах и копнах. Несжатые гектары не окинешь взглядом. Колхозники успели обмолотить лишь небольшую часть. Урожай отменный. Сколько доб­ра тут пропадает! Мешают осенние дожди, война, и от­сутствие рабочей силы. Одна радость — рыба. Совсем как в песне, которую мы услыхали вечером:

Рыбы в озере гора, Хоть руками выбирай. И котлеты и yxas— Это ли не дивный край!

Утром иду из Шишковки в Большую Хрущевку. Вхо­жу в первую избу, а там два старика, разгоряченные чем-то. Оказывается, решают, что им делать с колхоз­ным добром, вернее, как сохранить его. Колхоза уже нет, все поделили, спрятали. Только вот семенное зерно еще в амбарах.

— До будущей весны враг не продержится. Красная Армия прогонит,— уверяет один.— Семенное зерно тог­да-то и понадобится. Вот и сидим, гадаем, как сохра­нить его.

— Сперва думали разделить...— заговорил было дру­гой, но тут же осекся.

— Делите,— говорю им.— Закапывайте, прячьте. Пусть враг не получит ни зернышка.

— Так, видно, и придется нам сделать,— решают старики.

Двое суток не было ни единого выстрела. О немцах пока ничего не слышно. Для удобства нашей обороны один из ее флангов пришлось укрепить в Чапаевском хуторе. Туда же переместился штаб.

Не перестаю удивляться местным обычаям. Нет ни туалета, ни бани — одна беда. За ней другая — вся домашняя скотина в холода содержится в избах. Тут же с хозяевами ютимся и мы.

Приказываю одному батальону прикрыть отступле­ние. Мы готовимся к маршу. Батальон догнал нас толь­ко в 24.00.

Пришлось отчитать лейтенанта Баранова. Когда-то в первые дни войны, попав с подразделением под шквальный огонь противника, он самовольно покинул позиции, за что едва не угодил под военный трибунал. Однако позднее проявил себя деловым командиром, стойко держался под обстрелом и даже был однажды представлен к награде. Сегодня же этот, казалось бы, опытный командир не справился в походе с простой задачей — не смог напоить и накормить лошадей. По этой причине колонна задержалась, телеги сбились в кучу, образовалась пробка.

Вечером, когда вошли в деревню, приступили к соору­жению оборонительной полосы. Красноармейцы начали окапываться. Я расположился в доме рядом с команд­ным пунктом. Пожилая хозяйка — учительница, муж ее в армии — он командир в большом звании.

Поздно вечером ко мне обратилась молодая жен­щина, чем-то расстроенная.

— В чем дело? — спросил я.

— Я зубной врач из Курска. Работаю здесь около двух месяцев. Хотела бы с вами пойти.

Я велел через полчаса зайти. Нужно было подумать. Хозяйка дома рассказала, что посетительницу зовут Валей и что в деревне все уважают ее. Посоветовались в штабе, решили взять. Оказалось, при ней три малень­ких брата и сестренка. Младшему всего четыре года. Валя попросила разрешения отправить их в Курск, где живут ее родные. Посоветовали ей, какой дорогой доби­раться, даже нашли попутную машину.

 

В нашем полку служат пять женщин. Все они — са­нитарки. Бывают порой отважнее мужчин. Пусть у нас будет и шестая.

24.10

Что-то не спится. Поднявшись ночью, «занимаюсь тараканами». Сказывается отсутствие бани. Комиссар колка Евдокимов, сменивший на этом посту Алексеева, тоже не спит. Сон, столь желанный после трудного пере­хода, нас покинул. Один Дузь, адъютант, спит как уби­тый. Ему 24 года, имеет высшее образование. Всегда он верен себе—мгновенно засыпает в любом положении. Так что чаще не он меня охраняет, а я его. И все же не хочу с ним расставаться.

Утром за чаем поспорил с начальником штаба Мед­ведевым. Он, хоть и заочно, до войны окончил акаде­мию. Высокий, худой и на редкость медлительный. В разговоре даже слова как-то по-особенному растя­гивает.

— Через несколько дней,— утверждает,— немцы нач­нут улепетывать от нас во все лопатки.

Я возражаю, так как не вижу оснований для такой уверенности. Говорю ему, что желаемое выдает он за действительное.

А спор наш разгорелся вот из-за чего — из-за про­шедшего ночью дождя и выпавшего вслед за ним снега. Якобы немцы не выдержат этой грязи, удерут.

— Удрать не удерут,— говорю я ему,— однако на­ступление придержат.

В четырнадцать часов далеко справа послышалась перестрелка: треск пулеметов, взрывы снарядов и мин. А в нашем районе по-прежнему тихо.

Наконец-то получил письмо. Тетушка Марьям, про­живающая в Пензе, пишет: «Жена твоя Марьям пока еще не вернулась, скоро, надеюсь, приедет». Письмо было написано еще 3 сентября. Думаю, Марьям теперь уже в Пензе, потому пишу им обеим — и тете, и жене. В 24 часа получил приказ   передвинуться   в другой

район.

25.10

Всю ночь шли в непроглядной темноте, утопая в не­пролазной грязи. Возле одного поселка пришлось нам задержаться до рассвета. Несмотря на это, часам к десяти все-таки вошли в Лучки.

Враг в Покровке. Деревня эта рядом, однако немцы ничем пока не выдают себя. Лучки — хутор, состоящий из нескольких построек. День сегодня туманный, в двух шагах ничего не видно.

Выяснилось, что Валю, занятую проводами детей, не предупредили о нашем передвижении. Жаль ее. Но еще более жаль детей — их оторвали от старшей сестры. Во всем виноват врач Паньков. Ему поручено было найти Валю. Он же и не искал ее.

26.10

Сегодня туман плотнее.

Разведчики обошли все окрестности вокруг и доло­жили, что немцев поблизости нет.

Получил весточку от Ибрагима.

Других новостей нет.

Были на хуторе Андреевский. Неожиданно получил приказание отступить еще на 12—15 километров. На сей раз в приказе написано: «...дивизия прекращает свой отход и переходит к обороне...» Идем к селу Скородное и там, на южной стороне села, начинаем рыть окопы.

31.10

От районного центра Скородное до железной дороги в любую сторону километров сто, не меньше. В селе три больших и богатых колхоза. Улицы, хотя и тянутся

вдоль извилистых оврагов, прямые. Районная столовая пока еще работает. Из обеих школ парты вынесены в сараи, окна выломаны — видно, ремонт не успели закон­чить. Занятий нет, учителя разбрелись кто куда. Здание райкома — двухэтажный кирпичный дом. Все три секре­таря на своих местах. Председатель райисполкома по­стоянно среди людей — то на улице, то в поле, на ходу он дает последние указания, которые тут же исполня­ются. Вместо милиции создан истребительный отряд — он следит за порядком и ведет борьбу с диверсантами.

Напротив дома, где мы остановились, через улицу, в большом здании расположились новый командир ди­визии Тер-Гаспарян и Смирнов, начальник политотдела. Вчера вечером, собрав местных работников, они объяви­ли, что власть отныне переходит в руки военного коман­дования. Показав на меня, командир дивизии потребо­вал, чтобы вся работа в районе проводилась в соответ­ствии с моими указаниями. На том же собрании я попросил выделить мне человек четыреста — помочь нам рыть окопы.

Я просил на завтра, но уже сегодня с восьми утра народ с лопатами шел к нам. Так что мы быстро упра­вились к вечеру с неотложными делами. Рыть окопы вышло человек семьсот. Население с готовностью отозва­лось на просьбу. В основном это были женщины-колхоз­ницы «Прогресса», «Первого мая» и колхоза имени Тельмана.

Только с наступлением темноты ушел я из оборони­тельного района.

Целый день летают над нами наши «У-2», перевозят бензин для машин. Еще выше группами проносятся паши бомбардировщики. Вдалеке на западе слышатся мощные взрывы бомб.

У нас же поблизости нет ни вражеских солдат, ни машин их, ни самолетов.

Когда я вернулся на квартиру, была ночь. Вера, хозяйская дочка, сидела у печи и горько плакала. До войны училась она в девятом классе.

—— Почему ты плачешь, дочка? — спрашиваю.

— Магазин разорили.

Только теперь узнаю, что Вера торговала красками, керосином и другими товарами. В магазин сегодня во­рвалась толпа — все там разбила, раскидала.

Не зная, чем утешить ее, напоминаю, может быть не совсем удачно, строку из «Интернационала»:

Мы наш, мы  новый мир построим...

Вера не согласна:

— Этот магазин был нашим, — говорит она. — Совсем недавно его построили...

Ребенок! Еще не в состоянии увидеть мир за преде­лами своего Скородного. Слезы, ею пролитые, напомни­ли о многом. Перед моим взором один за другим возни­кали разрушенные мосты, заводы, города, поселки, сожженные хлеба, на корню и в копнах, убитые лошади, коровы, даже тот белый петух, которому на глазах моих оторвало ногу. И конечно же — груды человеческих тел. Все это взволновало меня так, что я, закрыв глаза, от­вернулся — по моим щекам покатились невольные слезы...

1.11

В первый день месяца народ уже с утра так же дружно вышел на работу. Женщины, девушки, под­ростки. Тер-Гаспарян и Смирнов пришли посмотреть, как идут у нас дела. В основном остались довольны. Смирнов только упрекнул, что пулеметчик Атанов не был вовремя представлен к награде, командир отделе­ния Шкендель, заменивший в бою командира взвода, все еще ходит в сержантах. Завтра же велел прислать необ­ходимые документы.

 

Я сказал ему, что многие в полку достойны боевой награды.

— В таком случае представьте весь полк...

Выяснил, что в Скородном была настоящая баня с парной, только сейчас в состоянии плачевном. На вопрос, почему ее так запустили, отвечают:

— Сама себя не оправдывает, мало посетителей.

Приказал отремонтировать баню в кратчайший срок, чтобы завтра же можно было в ней мыться.

Вечером представилась возможность провести пар­тийное собрание полка. Разговор шел о празднике, о наших боевых задачах. Надо было поднять настроение людей, усилить их ненависть к врагу, вдохновить на боевые подвиги.

Я напомнил коммунистам о нашем пройденном пути. Был этот путь не из плохих. На сегодняшний день, ска­зал я, полк должен бить врага крепче прежнего, чтобы добиться в боях почетного звания гвардейского. Напом­нил им о своем разговоре об этом с начальником полит­отдела и комдивом.

Полковник Тер-Гаспарян прибыл командовать нашей дивизией несколько дней тому назад. Ему лет сорок, волосы чуть поседели, черты лица тонкие. Внешний вид, акцент, фамилия — все выдает в нем армянина. Всегда он подтянут и смел, никогда не колеблется. Одет в крас­ноармейскую гимнастерку, на поясе — немецкий писто­лет. Указывая недостатки, неизменно сохраняет спокой­ствие и видит все до' мелочей.

Дивизионного комиссара Смирнова я знаю с первого дня войны. Ему сорок лет. Еще до войны был он комис­саром этой дивизии. У него великолепная память, знает лично в дивизии не только всех командиров полков, ба­тальонов и рот, но и многих младших командиров, красноармейцев. По-отечески заботится о каждом, а если нужно^ умеет и призвать к порядку.

Мне в последнее время чуть ли не каждый день при­ходится обращаться к ним за помощью, и делают они все, чтобы наш полк действительно стал передовым.

2.11

Пасмурный день с дождем и снегом. Народ не вы­шел рыть окопы. А мы работаем, как всегда, погода нам не помеха.

Местный парень, чем-то напомнивший мне поэта Маяковского, добился приема.

— Соловьев,— отрекомендовался он, вытянувшись передо мной.

Я невольно спросил его:

— Стихи пишешь?

— Нет.

— А сюда по какому делу?

— Меня вот ие берут в армию. Почему?

— Ты еще молод.

— И все так говорят. Но разве я виноват, что поздно родился?

Не хочется огорчать мне отказом этого смышленого парнишку. Но куда его поставить?

— Пока запишите в обоз,— говорю Медведеву.— Бу­дет возницей, а там посмотрим.

Паренек доволен, я — тоже.

Вечером в полку состоялось комсомольское собрание. Перед комсомольцами были поставлены те же задачи, что и вчера перед коммунистами.

Двадцать коммунистов района добровольно вступили в наш полк.

4.11

Сегодня подписал наградные листы. В списке зна­чится и фамилия Атанова.

Этот красноармеец прибыл в наш полк с неважной характеристикой. Лицо у него широкое, плоское, голова лысая, глаза маленькие, черные, грудь широкая — здо­ровья, как видно, ему не занимать. Я сразу же назначил его пулеметчиком. С тех пор прошло много дней и много боев. Атанов никогда не разлучается в бою и в походе с ручным пулеметом, в запасе у него всегда имеются два «магазина». Как-то в своем дневнике я уже рассказывал об одном его подвиге. Но вскоре он совершил и второй, в том же боевом охранении, только на другом рубеже обороны. Будучи наблюдателем, он стоял на посту и вдруг заметил группу немецких солдат, а за ней и целую колонну. Атанов доложил об этом командиру, зарядил свой пулемет и прижался к брустверу.

Передняя группа немцев приблизилась метров на двести, затем прошла еще ближе. Некоторые красноар­мейцы начали волноваться: «Уж не предаст ли Атанов?» А его пулемет все молчит.

Следом за маленькой группой подходит вся колонна. У врага пулеметы, пушки, и Атанов молчит. Вот уже передовой отряд совсем рядом — и приготовленные Ата-новым гранаты летят через бруствер одна за другой. Немцы в панике бегут, многие лежат почти у самой траншеи. В колонне замешательство — ни пулеметы, ни пушки немцам использовать уже невозможно. Выскочив из окопа с ручным пулеметом, Атанов короткими очере­дями преследует их. Следом за пулеметчиком с криками «ура» устремились и другие красноармейцы охранения. Гнали немцев с полкилометра, потом Атанов сказал бойцам:

— Хватит, мы свое сделали. Нельзя боевому охране­нию покидать свой пост...

Возможно, до войны Атанов совершил в жизни ка­кую-то ошибку, за что получил неважную характери­стику, но геройством и отвагой на фроате полностью искупил свою вину перед народом И с радостью я под­писываю документ о представлении Атанова к награжде­нию орденом.

Или вот лейтенант Ананьев, теперь помощник коман­дира пулеметной роты. Всему советскому народу при­сущи патриотизм, храбрость. Но тем не менее люди бывают разные. Одни серьезны, скупы на слова и не­сколько тяжеловаты на подъем. Смотришь на таких и думаешь: «Что у этого человека на душе?» Другие, наоборот, живут нараспашку — открыто, с улыбкой, Ананьев относится к последнему типу людей. Он высок, подвижен, даже длинные пальцы его все время шеве­лятся, на лице играет каждый мускул, все тело как на шарнирах. Язык тоже никогда не унимается: у нас он первый балагур и весельчак. Так вот, смеясь, уничтожил он в селе Загребеле, у Конотопа, вражескую колонну. Так же, улыбаясь, рассеял пулеметным огнем одну за другой три шеренги идущих в атаку немцев, затем с дру­гими бойцами взорвал вражеский штаб, захватил две машины с документами. Казалось, что веселая улыбка никогда не сходит с его лица — ни в бою, ни в походе.

С такой же улыбкой ставлю свою подпись и под его наградным листом.

Следующая наградная — на капитана Медведева, на­чальника штаба. Это самый близкий мне человек, мой помощник. Мы неразлучны с ним с 29 июня.

Медведев, правда, медлителен. А я, признаться, люблю дело иметь с людьми решительными, быстрыми. Но капитан,-как организатор в полку, незаменим. Ему приходится много думать о предстоящих операциях и предлагать мне конечные выводы.

В начале войны он сформировал наш полк, подгото­вил разгром фашистского гарнизона в селе Бучак и был с той поры основным организатором всех последующих боевых операций. Работа в штабе такая кропотливая и беспокойная, что ему достается.

Подготовил на Медведева два документа. Первый — о награждении, второй — о повышении в звании. Вполне заслужил он это.

Предо мной и четвертая наградная — на полкового инженера Ушакова. Этому человеку сорок пять лет, но лицо у него не по возрасту морщинистое. В боях ведет себя всегда спокойно и бесстрашно. Прямо-таки порази­тельно, что жив-здоров он по сей день. Да и сам не меньше удивляется этому. Ему частенько приходилось работать под артиллерийским и минометным огнем, слу­чалось, и пулеметы били рядом, и автоматчики со всех сторон окружали. Но всегда он спокойно завершал свое дело, будто вокруг ничего и не было. Когда пройдут наши войска, под артиллерийским огнем взрывает мосты, минирует все дороги. «Задание выполнил, товарищ ко­мандир!»— привычно докладывает каждый раз.

Не раздумывая, подписал наградной лист на этого человека.

5.11

Улицы, на которых вчера еще вязли в грязи по коле­но, сегодня, в первый день зимы, застыли причудливыми буграми.

Весь полк помылся в бане. Ощущение прекрасное. В распаренном теле такая легкость! Будто гора с плеч свалилась.

6.11

С утра до вечера заняты предпраздничными хлопо­тами.

Будь сейчас мирное время, наметили бы зал для тор­жественного собрания, занялись бы украшением и осве­щением этого зала, выпустили бы стенную газету, позаботились бы о праздничном ужине, усилили бы караул и прочее, прочее.

Теперь же не мирное время, но мы тем не менее занимались многими из этих дел.

Чтобы убедиться в надежности обороны, обошел с утра все боевые посты в окопах, кое-где подобрал более надежных людей.

Начальник штаба тем временем вел переговоры с ру­ководителями Скороднинского района о совместном про­ведении праздника.

Стемнело. Кажется, все готово. С комиссаром полка идем в здание райкома. Партийный кабинет здесь укра­шен совсем как в мирное время. В переднем углу бюст Ленина, длинный стол покрыт красным сукном. Хотя на столе горит единственная лампа, в зале довольно свет­ло. Здание со всех сторон охраняется патрулями.

Все идет своим чередом.

Одиннадцать ночи. Праздничный вечер завершается ужином. Угощение приличное. Играет патефон. Тер-Гас-парян и Смирнов были нашими гостями. Разошлись в два ночи.

7.11

Обошел батальоны, роты, поздравил красноармейцев и командиров с праздником.

Всюду приглашают выпить. За всю жизнь, кажется, не выпил столько, как за этот праздник. Но хмель не берет.

Вечером собрали санитарок — поздравить их с празд­ником. Одна из них, комсомолка Семакошева, девушка девятнадцати лет, с медицинским образованием, испол­няет у нас обязанности медсестры. Мы зовем ее Марусей. В Тернах эта девушка ходила в разведку и добыла нам ценные сведения.

Другая — Савченко — совсем еще молодая, всего ей семнадцать лет. Волосы у нее подстрижены коротко, ходит в брюках. Лишь глаза и брови, да высокий голос отличают ее от юноши.

Третья санитарка — Ященко — испытанный боец, она с первых дней войны в строю с нами. Однажды, перевя­зывая раненых, чуть не попала к врагу. Однако в реши­тельную минуту не растерялась: метнула в гитлеровцев гранату. Ей тоже всего лишь девятнадцать. Она малень­кого роста, очень миловидная и выглядит совсем девчон­кой. Но ее почему-то зовут тетей Полей.

Четвертая — Валя Чередниченко — чернобровая и чер­ноглазая девушка. Очень строгая, поэтому зовут ее все по имени-отчеству. И, наконец, пятая — Катя Пархисенко — двадцатилетняя женщина. Коммунистка. Безупреч­на в работе, умеет хорошо говорить, но, к сожалению, красивой ее не назовешь.

До войны я твердо был убежден в том, что женщины в бою способны поднимать лишь панику. И свято верил в свою правоту. Когда несколько женщин попросились на войну, я, не колеблясь, отказал им. Однако жизнь показала, что женщины даже в отчаянные моменты боя не теряют мужества и хладнокровно идут в самое пекло, на руках выносят из огня тяжелораненых красноармей­цев. Своим героическим примером они воодушевляют бойцов и командиров на подвиги.

Я очень доволен, что мы догадались оказать внима­ние женщинам, ободрить их похвалой и сказать им спа­сибо.

В уставе сказано, для чего создается сполоса инже­нерно-химического заграждения». Какой она должна быть, видно из ее названия: пройдя сквозь нее, враг должен вымотаться, обессилеть.

Этим занимается у нас батальон Шеверева. Сегодня проверил его работу. Но что это за полоса? Для кого? Смех один! Там нет ничего инженерного, тем более хи­мического: обыкновенная полоса, кое-где изрытая око­пами,— вот и все. Надо еще немало потрудиться, чтобы она действительно стала препятствием. Наметили план полосы, пригласили местных жителей помочь рыть окопы.

Жители села Холодное, где стоит батальон Шеве­рева, пообещали связать нам пятьсот пар перчаток.. Спасибо им за это.

10.11

Согласно вчерашнему плану развернули на полосе большую работу. В основном роют женщины.

11—12.11

В эти два дня повсюду провели учения. Враг отстал от нас. Разведка уточняет его местонахождение. Ну а если появится — окопы есть, огневые точки намечены, землянки готовы. Остальное доделывает население. Вре­мя нам очень дорого, нужно использовать его для учений.

Приказал построить одну роту. Командир, которому потребовалось для этого две минуты, отрапортовал: «Рота построена».

— Отставить,— говорю я.

Люди в строю одеты как попало — кто в пилотке, а кто в шапке. Одни в перчатках, у других руки голые. Стоят ряды неровно, у младших командиров нет знаков отличия.

Некоторые даже воротники у шинелей подняли.

Пока приводили роту в порядок, прошло полчаса.

Командиры снизили требовательность, запустили вос­питательную работу. С этим нельзя мириться на войне.

 

Через полчаса рота уже ничем не была похожа на преж­нюю. Опрятная, хорошо подогнанная одежда улучшает самочувствие красноармейцев, поднимает боевой дух. Человек, одетый плохо, неряшливо, действует неуве­ренно. Страдает его самолюбие. Тогда как уверенность и достоинство делают бойца воинственным.

Командир в особенности должен выделяться своей подтянутостью. Он всегда на виду.

Я, например, старший в полку и не пристало мне теряться видом своим среди подчиненных. Меня должны узнавать издали. В каждом деле я должен быть приме­ром исключительной порядочности и добросовестности. Если я хотя бы раз допущу по отношению к людям не­справедливость, мой авторитет погибнет. Поэтому каж­дый командир обязан всякий раз тщательно обдумывать твои слова и поступки.

Если одного представляю к награде, все должны знать — за что, и уяснить себе, что командир поступил справедливо. А наложенное на воина взыскание ни у кого не должно вызывать сомнений, тем более у самого наказанного.

Каждый человек с его психикой и мышлением глубок и Загадочен, как безмерный океан. Я должен увидеть, что лежит на дне океана. Это у нас называют изучением духа войск. Если я смог понять человека, значит, смогу найти верное решение каждой задачи.

Работа, сделанная вслепую, без верного знания духа полка, не может привести к успеху. Планы, пусть даже самые идеальные, без такого знания ничего не значат, они обязательно приведут к поражению. Да, я должен знать своих людей, видеть их насквозь и в то же время не затеряться в толпе. Мое место — и среди людей, и над людьми. Таким должен быть каждый командир.

К сожалению, большинство наших командиров, осо­бенно молодых, этого не понимает. Надо им растолковать. Очевидно, в мирное время не получили они долж­ного воспитания. Но война их научит, она — беспощад­ный учитель! Каждому укажет место по заслугам.

13.11

Второй день свирепствует буран. С Ушаковым про­должаем изучать место новой обороны — ее линию пере­двигаем вперед. Но буран держит нас дома, ждем, когда утихнет.

Вечером на партийном собрании полка с докладом выступил Смирнов. Говорил он об учениях, о конкрет­ных делах нашей дивизии. Политрук Мартьянов сооб­щил, что за последнее время увеличилось число всту­пающих в партию. Это хорошо! Молодой артиллерист Зуб взял конкретные обязательства. Нужно будет в бли­жайшее время заслушать его отчет. Котляр, секретарь партбюро полка, призывал коммунистов воспитывать солдат личным героизмом. Вартанов говорил о том, что в последнее время наше отступление беспокоило бойцов. Сейчас обстановка прояснилась, и воины полны готов­ности идти вперед, громить фашистов.

Кириченко из комендантского взвода, похвалившись дисциплиной, заметил, что к ним частенько заглядывает местная учительница. В культурных целях это, может, и неплохо, но лучше, если женщины перестанут бывать в подразделениях. Шеверев поделился опытом окруже­ния и полного разгрома противника в ночных условиях. Его батальон уже несколько раз отличился в этом отно­шении. У этого командира, бесспорно, большое будущее. В ближайшие дни должны его наградить первым орде­ном. «Отныне задача наша истребить всех немцев, вторг­шихся на территорию нашей родины»,— закончил он свое выступление.

Немцы, как ненасытная саранча, ничего не оставляют в деревнях и селах.   Все берут — и хлеб,   и одежду, и птицу, ничем не брезгуют. А люди — что... Пусть голо­дают. За малейшее сопротивление вешают или расстре­ливают беспощадно.

14.11

Сообщили, что завтра будет у нас командующий 57-й армией генерал-лейтенант Подлас. Впервые видел его ещё в городе Ворошилове в пору боев за озеро Хасан. Тогда я был капитаном, он — комдивом.

15.11

Как бы ни была прочна оборона, она может рухнуть, если упустить инициативу. Подобных примеров бесчис­ленное множество. Из последних событий достаточно вспомнить падение Франции, Бельгии. А что, например, стало с нашей обороной? Мы ведь очень сильно укре­пили границу. Однако в первые дни войны так и не смогли развернуть наступление. В результате линия дол­говременной обороны была разрушена.

Вот и здесь, у Скородного, мы строим оборонительные позиции. Если назначение этой обороны — выиграть вре­мя для подготовки к наступлению, то непременно выиг­раем сражение. Если же будем сидеть и ждать врага, оборона, бесспорно, будет смята.

Значит, все решает наступление. И мы с нетерпением ждем этого наступления. Его начало будет началом разгрома немецких фашистов.

Командующий 57-й армией генерал-лейтенант Подлас прибыл к нам около четырех часов дня вместе с началь­ником политотдела этой же армии Урановым. В шесть вечера были они в моем полку. Побеседовав со мной и комиссаром около двух часов, пошли они в окопы. Там генерал разговаривал с красноармейцами четвертой и пятбй рот. Простота командующего, его готовность отве­чать на вопросы пришлись всем по душе. Генерал сказал,  что основная наша задача теперь — окончательно разгромить фашистов.

Пришел приказ о присвоении Медведеву звания майора. Поздравил его.

Вчера Жищенко предпринял разведку боем, проник­нув вглубь от линии фронта на двадцать километров. Там удалось окружить вражеский взвод, но из-за тру­сости одного нашего пулеметчика, не перекрывшего своим огнем пути отхода немцам, дело сорвалось. Всегда трусость обходится дорого — шесть красноармейцев за­платили жизнью.

Другая новость не менее печальна: убит разведчик лейтенант Сысоев. Из утрат, которые особенно тяжело я пережил на войне, эта, пожалуй, вторая. Первым был переводчик Волынкин. А теперь вот — Сысоев. Совсем недавно был он произведен из младшего лейтенанта в лейтенанты. Веселый сероглазый человек с удивительной ответственностью относился к боевым заданиям и до последнего дня из любой переделки выходил живым и невредимым. Бывало, падали под ним лошади, но сьм он всегда возвращался с важнейшими разведданными, которые помогали нам выбрать верное решение в пред­стоящем бою. И вот его не стало.

Разве можно научить писать стихи, картины?! У под­линных поэтов и художников — врожденный талант, дар. Военное дело — тоже искусство. Дать образование мож­но каждому, но талантливым командиром становится не каждый. Сысоев из военных профессий выбрал разведку и в этом деле был незаменим у нас в полку.

Я склоняю перед его памятью голову. Прощай, доро­гой товарищ!

Основные вражеские силы находятся б дввдцатн километрах от наших передовых позиций. Батальон Шеверева завтра начинает бой. Мы послали, ему в по­мощь лейтенанта Чайну. Рано утром все машины дол жны быть в полной боевой готовности. Отданы соответ­ствующие распоряжения.

Предстоящие боевые действия хочется провести нам с блеском. От исхода их зависит, будет ли присвоено полку звание гвардейского. Знаем, что с малым коли-честном людей и орудий будет нелегко, но в победе уверены.

17.11

Крепко побитый нами враг оставил село Прохоровку и больше не посмел туда сунуться. Более того, против-ник, опасаясь окружения, вывел войска из других насе­ленных пунктов.

Сегодня проверил я готовность к бою и в остальных подразделениях. Все в полном порядке. Однако нереши­тельность врага, который уклоняется от боевых действий, начинает нас беспокоить. На то есть причина. Мы гото­вим людей к бою, говорим, что бой этот вот-вот начнет­ся, не сегодня, так завтра, но врага перед нами нет по-прежнему.

Однако моя тревога сегодня рассеялась. Разведка донесла, что у нее была небольшая схватка с противни­ком. Потерь нет.

С начала войны в первый раз получил от Марьям письмо. Пишет, что уже около месяца живет в Пензе. Отсутствие вестей от Марьям беспокоило меня все вре­мя. Теперь она дома. Жалуется, что в квартире холодно. Но эта беда поправима.

19.11

Вот уже два дня занимаемся подготовкой «истреби­тельной группы». Задача ее в следующем: ночью, выяс­нив у разведчиков, где, в какой деревне обосновались немцы, ей предстоит окружать их и уничтожать ipa-катами.

Для выполнения подобного задания подобраны самые отважные воины.

Сегодня прибыли два корреспондента из газет «Крас­ная Армия» и «За победу». Я много рассказал им о Шевереве и разведчиках.

Вечером вызвал меня Тер-Гаспарян, упрекнул, что мало у нас в окопах людей. Обещал дать нам около двухсот человек.

Из-за нехватки людей застряли в Скородном на це­лый месяц и, верно, простоим еще столько же. От по­добного прозябания пользы нет. Хорошо бы нам идти вперед, освобождать от немцев наши села.

Мне доложили: «Сержант Победа уничтожил 11 нем­цев». Это случилось 15 ноября. Сержант уже был на­гражден медалью «За отвагу». На его счету с начала войны около двухсот убитых фашистов. Сегодня подам рапорт о награждении орденом.

Стало известно, что враг продвигается дальше, взял село Тим на правом фланге 40-й армии. Того же сле­дует ожидать и здесь: дороги стали проезжими, земля замерзла, машины могут ходить свободно. Если немцы запаслись бензином, будут у нас они со дня на день. Готовимся к бою. Только вот людей маловато. И орудий добавить не мешало бы!

Сегодня дочь хозяина дома, где мы квартируем, чер­ноглазая девушка Настя пообещала: если я погибну в Скородном, после войны колхоз будет назван моим именем. Поблагодарил ее, но сказал, что погибать не собираюсь.

21.11

Вечером произошла стычка с Тер-Гаспаряном. Воз­можно, это говорит о моей недисциплинированности. Речь зашла, как и вчера, о людях.

«Почему,— говорит он,— людей в ротах мало?» «Если бы у меня в полку народу было больше,— отве­чаю,— жил бы я припеваючи. Но, к сожалению, мне теперь не до песен...»

Обещанное пополнение пока не прибыло. Ждем. Тер-Гаспарян и я были бы рады ему. Но еще больше радо­вались бы командиры подразделений.

Около четырех часов получил донесение от Медве­дева: наши разведчики сразились в Прохоровке с нем­цами. Убито свыше тридцати немецких автоматчиков. Потери с нашей стороны: убит один и двое ранены.

Приняли решение сегодня же окружить немцев у Прохоровки. Однако боюсь, пока Медведев раскачается, наступит рассвет.

Пришла настоящая зима. С теплой одеждой у нас пока плоховато: большинство в летних пилотках, у мно­гих нет перчаток. Рассчитываем получить необходимое по плану и в виде помощи от населения. Последний путь оказался надежней первого. Уже сегодня получили не­сколько десятков теплых вещей.

Оставлять людей в ноябре без теплой одежды — ни на что не похоже. В этом повинны только интенданты.

22.11

Еще раз обошли с Тер-Гаспаряном передовую линию обороны. До этого в своих приказах он ставил задачу рыть противотанковые канавы, но вчера вечером внезап­но передумал. «Для того, чтобы вырыть 15-километровой длины канаву, потребуется три года,— сказал он и доба­вил: — Ройте окопы для истребителей, этого будет пока достаточно».

Такая работа намного легче, с ней можно управить­ся в один-два дня.

Осматривая передний край, Тер-Гаспарян указал на серьезные недоделки в районах противотанковой обороны, до восьми часов завтрашнего утра велел все при* вести в порядок.

Осталось у нас в полку всего шесть противотанковых ружей и две 45-миллиметровые пушки. Орудий, обещан­ных вчера, мы пока не получили, они где-то еще в пути. Если бы у нас была возможность собрать все их воедино и расставить по местам, окопы давно уже были бы вырыты. А долбить мерзлую землю, не зная точно, будут орудия или нет,— работа не из веселых.

Видно, покою нашему скоро конец. Враг уже в Ти­ме. Приняты меры, чтобы оттуда его выгнать, но чем это кончилось, пока не знаем. Врагов там — один полк и при нем десятки средних танков. Это, разумеется, не бог весть какая сила, но если сравнить с возможностями нашего полка, то мы выглядим, пожалуй, победнее.

Тим отбить не удалось. Прямая дорога из этого села ведет прямо в Стосколы, а это уже позади нас.

Медведев, хотя и медлителен, однако дает правиль­ную оценку боевой обстановке. По его мнению, в Прохо­ровке силы у врагов небольшие. Поступило сообщение: со стороны станции Беленихино слышится рокот мото­ров. Если эти сведения подтвердятся, то не сегодня-завтра немцы появятся в нашем районе. Сможем ли мы остановить моторизованные части неприятеля и его танки? Вряд ли.

Но задача, стоящая перед нами, предельно четкая; «Не пропустить врага», и мы делаем все, чтобы выпол­нить ее. Тер-Гаспарян и сам не сидит сложа руки: се­годня пришло наконец пополнение — сто человек, а вче­ра получили два станковых и семь ручных пулеметов, затем два новых, еще не подготовленных к стрельбе 65-миллиметровых орудия. Это, безусловно, 'сила. Если нам использовать ее на сто процентов, можно бы унич­тожить не одну сотню гитлеровцев.

Сегодня был у меня Алексеев. Похоже, недоволен своей работой. Вполне понятно — ему 21 год, никогда не служил в армии, по профессии — учитель. Пробыв на войне всего лишь несколько дней, стал комиссаром пол­ка. Опыта не было. Три месяца кое-как тянул эту лямку военного комиссара, вернее только числился комиссаром. Сейчас он инструктор политотдела. Вначале же был хорошим командиром и воевал превосходно. Если бы оставался на месте, было бы отлично. Трудно ли испор­тить молодого человека высокой должностью! Нельзя распоряжаться личностью столь бесцеремонно — сперва незаслуженно вознесли, а потом неожиданно понизили. Настроение у него теперь подавленное. Короче говоря, чтобы хорошо и правильно воспитать человека, надо постепенно провести его через все должностные сту­пеньки.

23.11

Доставили вчерашние газеты, за 22 ноября. В них — информация об изменениях в званиях. Это поднимает боевой дух комсостава, а самое ценное — он чувствует о себе заботу.

Еще совсем недавно досталось от меня Пономареву, пришлось даже снять его с должности. В то время он сказал мне: «Виноват, сам не знаю, как это получилось. В будущем оправдаю себя делами, товарищ подполков­ник». И сейчас уже начал показывать себя неплохим командиром.

Еще на финской войне был он ранен, В самом начале нынешней войны снова получил ранение, лежал в госпи­тале, а после поправки прибыл в мой полк. Сейчас он командует ротой, которая находится впереди, на восточ­ной окраине Прохоровки. Западная половина этого села в руках неприятеля. Поэтому стычки там бывают часты­ми. В одной из последних стычек рота Пономарева уничтожила около тридцати немцев. Среди убитых было три офицера.

Вчера, 22 ноября, немцы хоронили этих офицеров. Около могил скопилось много солдат. Пономарев с пятью красноармейцами открыл по ним пулеметный огонь. Эта весть быстро разнеслась в полку. Пока еще не знаем, чем все кончилось. Во всяком случае, к три­дцати убитым накануне гитлеровцам прибавилось еще не меньше двух десятков.

Так в человеке, неожиданно для него самого, может пробудиться герой. Я сумел увидеть «плохое» в поведе­нии Пономарева. Теперь же важно не оставить без вни­мания его заслуги, поддержать в нем боевой дух. Я по­звонил Медведеву. На этот раз ограничимся благодар­ностью.

Дни становятся холоднее, но и зимняя одежда начала поступать регулярней. Сегодня получили шестьсот ша­пок. Если посчитать те, что получены нами раньше, то, можно сказать, весь полк обеспечен шапками.

Красноармейцам каждый день показывают кино. Вчера смотрели «Богдана Хмельницкого», сегодня — «Салавата Юлаева», а завтра будет «Суворов».

Комиссар Евдокимов и Медведев ушли в штаб диви­зии. Ждал их долго, но вернулся только Медведев. Пере­дал мне, что Евдокимов не торопится в полк, задер­жался по каким-то важным делам. Ясно, что работа в штабе ответственная, но ведь основная работа его здесь, в полку. Я не очень-то страдаю из-за отсутствия комис­сара, но без него мне одному невесело. Нужно совето­ваться. А с кем? С шапкой? Одна голова хорошо, а две лучше.

24.11

День ясный и морозный. Враг совсем рядом, но пока притаился, не решается нападать и на мелкие группы бойцов, отлеживается в домах. Только женщин грабить горазд.

Сегодня решили провести конференцию красноармей­цев. Уже 14.00, а Евдокимова нет. Конференцию открыл его заместитель, старший политрук Черкашин. Я пишу эти строки за столом президиума. Партийный кабинет райкома находится почти на переднем крае и, несмотря на это, не утратил своего значения. Собрались в нем самые передовые командиры и красноармейцы, среди них награжденные медалью «За отвагу» старшина Поехало, сержант Победа и многие другие. Здесь же Атанов, он теперь старший сержант, и заместитель политру­ка первой роты Кортуш. Основной докладчик на конфе­ренции комиссар дивизии Евгеньев. Седой, весь в морщинах, а голос у него сильный, солидный. Да и сам выглядит солидно. Доклад его длился около часа. После него начали выступать командиры и красноармейцы.

Вот на трибуне сержант Черноусое, прибывший в полк с Атановым. Он подвел итоги прошедшим боям и зачитал написанные красноармейцами 1-го батальона обязательства. Затем на трибуне сержант Победа — сер­жант, не ведающий поражений. Однако на слова он ску­поват. Коротко рассказал о последнем бое и призвал бойцов уничтожать фашистов, где бы те ни появились. Политрук артиллерийского дивизиона поблагодарил стрелков за помощь, оказанную батарейцам в трудную минуту. Молоденький Востренников с тремя треугольни­ками в петлице доложил о готовности его «истребитель­ной группы» выполнить свой долг перед родиной.

Выступил с поздравлением и секретарь Скороднинского райкома Силин, человек старше меня лет на пять. Ему есть чем похвалиться на конференции.

Когда мы впервые приехали в этот район, было теп­ло, но вскоре наступившая осень оказалась дождливой. Дороги, распаханные колесами повозок и машин, гусевицами вездеходов и тракторов, превратились в топи. Лошади тонули в них по самое брюхо, телеги провали­вались вместе с поклажей. До холодов невозможно было доставлять в подразделения не только одежду, но даже и провиант. Можно сказать без преувеличений, все это время самоотверженно выручали нас колхозники Ско-роднинского района.

И сегодня вот представители колхозов, присутствую­щие на конференции, вручили нам подарки — пятьсот зимних шапок.

Завершилась конференция ужином. Я распорядился выдать всем по триста граммов водки. После кино вме­сте с Победой и Атановым выпил за то, чтобы стало у нас больше героев, подобных им...

Тетрадь  третья

28.11.41

На полях нынче мышей у нас тьма-тьмущая — жди на следующий год хорошего урожая,— пророчит хозяйка.

Мышей действительно много, причина этому — остав­шиеся неубранными хлеба. Если в будущем году сева не будет или снова хлеб останется на корню, следует ждать не богатого урожая, а голода.

Сегодня был в бане. Это уже третий раз за месяц — ну, чем не курорт!

На днях из штабов армии, фронта, из редакций московских газет нагрянули «ревизоры», проверяли ка­чество наших оборонительных укреплений и боевую готовность полка. Суждения их были крайне противоре­чили: одни похвалили, другие разнесли нас в пух и прах.

Сегодня началась боевая подготовка. Разумеется, проводилась она и прежде. Но теперь учебный план с точностью до каждого часа был определен штабом диви­зии. В течение десяти дней предписано заниматься по шесть часов ежедневно. Таким образом, на подготовку отведено шестьдесят часов. Но в плане, рассчитанном на эти же дни, предписано посвятить 50 часов тактике, 30 часов стрельбе, 10 часов политзанятиям и 10 часов строевой подготовке. В общей сложности получается ровно сто часов! Штабные работники ошиблись. С ними это случается...

Вчера вечером я предвидел, что сегодня будут не­приятности. Так оно и случилось. Вызвали меня Тер-Гаспарян и Смирнов.

— Знаете, какое мнение комиссии о состоянии ваше­го полка? — спрашивают.

— Знаю,— говорю им.— Такое же, как у меня. Исключительно плохо.

— Вот именно,— кивает Смирнов.

— Критику придется принять,— говорит Тер-Гаспарян.

— Есть принять,— отвечаю.

Да, чем больше отдаляется фронт, тем строже и взыскательнее к нам «ревизоры».

Это еще только цветики, ягодки будут после.

29.11

Качкын . Какое звучное слово. Одно время я даже хотел сделать его своим литературным псевдонимом. С пяти лет до восемнадцати я жил в лесу. Отец мой был лесником. Однажды в непогожий осенний день к нам постучали в окно. Я сидел дома с приятелем Минлишахом, который был на два года старше меня. За ок­ном стоял незнакомец.

— Мы боимся, не откроем,— сказали ему.

— Не бойтесь, я не вор и не грабитель. Я — качкын.

Голос у него был совсем нестрашный. Но тогда слово «качкын» напугало нас своей таинственностью, и мы повторили:

— Боимся.

-— Я поймаю вам зайца, напилю дров, стану при­сматривать за вашей скотиной. Дайте мне только при­ткнуться в теплом углу,— просил он.

Мы все же не решились открыть дверь. В окне про­мелькнуло его улыбающееся лицо с большой бородой.

— Ладно тогда, я не буду вас пугать,— сказал он и ушел в лесные заросли.

С тех пор слово «качкын» приобрело для меня осо­бый смысл. Вернись тот человек вновь, я бы, наверняка, открыл ему дверь. Но он больше не появлялся.

Мне захотелось написать о качкыне поэму, но у меня тогда ничего не получилось.

Качкын. Теперь это слово на фронте вызывает у меня совсем другие- чувства.

Это клятвопреступник. Тот, кто, забыв о Родине, уклонился от службы. Тот, кого всегда будут прокли­нать наши дети, живущие сейчас, и те, что будут жить после нас.

Когда все советские люди горят одним желанием — уничтожить напавших на родину фашистов, качкын — пособник фашистов, жаждущих превратить наших детей в рабов.

Когда в боях твой товарищ, отец или брат истекали кровью от фашистской пули, не ты ли, наглый качкын, бросил их, не желая протянуть им руку помощи?

Люди, которые вздернут тебя на суку, выполнят свя­щенный долг, ибо тебе нет пощады!

30.11

Ночью шла разведка боем, но главная цель не до­стигнута. Хотя немцев побили немало, взять «языка» не удалось. Кажется, виноват Медведев. Он приказал от­крыть огонь.

Под грохот артподготовки враг успел собраться и приготовиться к отпору — схватить его за горло в таких условиях нелегко. Медведев неподходящий для разведки человек, очень медлительный. Из-за его нерасторопности разведка боем окончилась провалом.

Первые успехи в Ростове-на-Дону, о которых сооб­щили по радио, должно быть, начало наших общих успехов. Для дальнейшего наступления, по-моему, суще­ствуют сейчас два направления: первое — на запад от Москвы, второе — через Харьков и Киев. Наступление с побережья Черного моря и с Балтики подсобило бы основному удару.

Сегодня вечером пошел дождь.

От верховного главнокомандования получена теле­грамма, в которой поздравляют наши войска и нас в том числе с победой под Москвой. Телеграмма подкрепляет уверенность в том, что началось всеобщее наступле­ние.

Газеты сообщают: враг в Тиме на грани поражения. Это уже наш фронт.

Зима вошла в силу. Вчера вечером обследовал горы близ Теляшевны — место нашего второго эшелона. Кру­той обрывистый берег пересохшей речки обращен в сто­рону врага. Трудно найти место более удобное. Приго­дится нам второй эшелон или нет - неизвестно. Однако на случай велел рыть окопы с помощью местного насе­ления. Может, и понадобятся. Время есть, да и солдаты наши томятся без дела.

Буран. Настоящий зимний буран. Небо то прояснит­ся, то вновь потемнеет. Смотришь: на ясном небе сияет солнце, хотя и ветрено, и вдруг наплывают черные тучи - становится темно, как при солнечном затмении.

Вчера исполнился ровно месяц, как мы пришли в Скородное. Тогда улицы были непролазным вязким ме­сивом, каждый день шли дожди, стоял туман. «Может, придется перезимовать нам здесь, так уж заодно рядом с окопами надо и землянки рыть»,- сказал я как-то в шутку. И пришлось-таки строить их. В землянках, выры­тых еще в теплое время, правда, мрачновато, но зато и тепло, и уютно. В каждой отведено место для оружия и снаряжения, есть хорошие нары.

Зима лютует вовсю, а нам не страшны теперь ни мо­розы, ни бураны. Зима не застигла нас врасплох. На се­годняшний день весь личный состав обеспечен теплыми вещами, только вот сапоги да ботинки летние. Но скоро будут и валенки.

Идут учения. В основном обучаем стрельбе и нападе­нию. Разрабатываю способ огневой атаки, хочу доло­жить о нем командованию. Сегодняшние учения дали высокие показатели.

Медведев, Жигученко, Шеверев не дают врагу покоя. Прицельной стрельбой за этот месяц шутя вогнали в гроб несколько десятков немцев. А если бы действовали всерьез, результаты были бы еще успешнее. Сегодня приказал Шевереву доставить нам одного, хотя бы са­мого плохонького немца. «Хорошо»,- сказал он. – Жду.

Сформировали так называемые команды истреби­телей.

Газеты, сводки получаем вовремя.

3.12

Сегодняшний день богат событиями. С утра намерен был провести показательное занятие в первом батальоне, но телефонист передал мне трубку: «Вас вызывает Тер-Гаспарян».

- Да, я - Хайрутдинов.

- Зайдите ко мне на пятнадцать минут.

- Хорошо.

Приказав конюху отвести лошадей к месту занятий, направился в штаб дивизии. Огород, овражек, еще один огород, узенькая улочка и вот он, дом под зеленой крышей.

- Прибыл по вашему вызову, товарищ полковник.

- Ага, входите. Поздоровались.

- Завтра на сборе истребителей надо продемонстри­ровать, как следует уничтожать танки, - говорит комдив.

- Хорошо,- отвечаю,- дело нетрудное, товарищ полковник.

Показательное занятие пришлось отставить. Решил сразу же отправиться на рекогносцировку.

Северная часть Скородного - почти открытая рав­нина, оборонный район второго батальона. Завтра ба­тальон должен будет истреблять на этой равнине «тан­ки». Со мной командир батальона Жуков, начальник артиллерии Воробьев и командиры двух рот.

Место нашли, оружие у нас имеется. Но йот где взять нам «танки»? Даю распоряжение подготовить к завтрашнему дню место и оружие. Затем отправляемся в район первого батальона.

Затем мне сообщили, что в Коломейцево появились немцы. Это село в двенадцати километрах от нашей ли­нии обороны. Там оборона соседа слева. Судя по сведениям, которыми я располагал до этого, подразделения соседа находились в самом селе. А впереди села, в три­дцати километрах, наша разведка. Там стоит Медведев со своими бойцами.

Возникает недоумение: что же произошло?

Чуть погодя приводят ко мне гражданина. Я узнал этого человека, он из райкома.

- Да, сегодня в десять часов в Коломеецево при­шли немцы, - подтверждает он, - обоз в 25 подвод и 60-70 человек. Я пришел, чтобы сообщить это.

Затем прибежал к нам подросток и сообщил то же самое, но по его сведениям немцев там около трехсот.

Сомнений больше нет - в Коломейцево немцы. Неиз­вестно только, с какой они стороны туда вошли, с какой целью. С целью грабежа? Маловероятно. Для этого немало сел у них в тылу. С целью нападения? Не похо­же, потому что самим здесь достанется. Но ведь что-то есть... Немцы в двенадцати километрах.

Прихожу к выводу: это их боевая разведка. Сажусь нр коня. В голове пока нет определенного решения. Надо посоветоваться в штабе дивизии.

С Тер-Гаспаряном решили послать разведку и выбить врага из Коломейцева. Однако вскоре стало известно, что немцы ушли оттуда. Что ж, поколотим их в другой раз.

4.12

До четырнадцати часов проводил занятия с истреби­телями.

Вчера по дороге из первого батальона заметил три ветхие веялки, брошенные в поле. Говорят, курице голод­ной снится просо. Вот они, думаю, «танки». Посади ты сверху бочки да поставить на сани — чем не мишени для истребителей?

Адъютант поддержал меня:

- Верно!

- А если верно, превратишь их в «танки», а ночью доставишь в нашу Воробьевку.

Эти самые «танки» сегодня подбивали и сжигали до двух часов дня.

К вечеру сильно устал и решил отдохнуть немного. Но спать не пришлось: вызывают срочно всех награж­денных, будут вручать им ордена. Куда и сон девался! В нашем полку это первые орденоносцы! Вот их имена: Баранов - пулеметчик, лейтенант; Победа - старший сержант; Поехало - старшина; Троя - стрелок, лейте­нант; Головин - старшина; Жищенко - разведчик, лей­тенант; красноармеец Коромушко и связист МегаЛатин.

Из них под рукой только Баранов и Мегалатйн. Трое после ранения лечатся в госпитале, Головин учится на курсах командиров, остальные в разведке с Медведе­вым, у села Прохоровка.

Баранов и Мегалатин уехали получать ордена с утра и вернулись только вечером. Я их поздравил, затем угостил ужином.

Настроение у всех приподнятое, боевое.

Коромушко совсем недавно был награжден медалью. Он рядовой красноармеец, хотя уже не молод, но в бою проворен. Украинец. Кандидат в члены партии. Основ­ная работа его - в разведке. Всегда ходит с Жищенко и Победой.

- В плен я не беру,- признается, он, - уничтожаю.

- Одного надо брать, - говорю ему.

- А что с одного-то? - рассуждает он.

- Смотришь на врага и жалко его: едва прикрыт лохмотьями, в жен­ское тряпье укутан, думаешь, пусть не мучается...

- Тогда бери группами.

- 21 ноября стрелял я по немцам из их автомата...

- Разве наш автомат хуже немецкого?

- Нет, у нашего ствол длиннее — можно дальше стрелять, и потом он удобнее, легче.

- Так   зачем   же   немецкий   понадобился?

- Да вот, судите сами: вокруг - ни души. Один раз я выстрелил из их автомата - немцы выбегают. Выстре­лил еще раз - гурьбой идут ко мне: желают знать, что случилось. Я снова стреляю, пока еще не в них, а мимо. Они уверены, что свой, подходят ближе. Сами ведь знаете, автомат у них не дальнобойный. И вот в пяти­десяти метрах от меня почти целый взвод. Разряжаю в него полный магазин патронов. Немцы опомниться не успевают, а уж и второй вставляю, потом кидаю гра­нату - и деру даю. В итоге взвода как не бывало. Разве мог бы я взять их в плен

 

Карта сайта

Опрос

Степень удовлетворенности населения работой библиотек

 

 

 

  Итоги

blind